Из старой куртки своими руками

Из старой куртки своими руками

Из старой куртки своими руками

Из старой куртки своими руками

Copyright © 2007-2009 Engli.ru|При копировании материалов ссылка на Engli.ru обязательна


делает скидку
на все курсы
в марте

25%

Книги

Двуязычные книги на английском и русском языках

Bilingual books in English and Russian languages


Джером К. Джером


Jerome K. Jerome

Глава 1-6Глава 7-12Глава 13-19

Глава 7

It was while passing through Moulsey Lock that Harris told me about his maze experience. It took us some time to pass through, as we were the only boat, and it is a big lock. I don't think I ever remember to have seen Moulsey Lock, before, with only one boat in it. It is, I suppose, Boulter's not even excepted, the busiest lock on the river.

Гаррис рассказывал мне о своем посещении лабиринта, пока мы проходили Маулсейский шлюз. На это ушло порядочно времени, потому что шлюз большой, а наша лодка была единственной. Не припомню, чтобы мне случалось попадать в Маулсейский шлюз, когда там всего одна лодка. По-моему, он самый оживленный из всех шлюзов на Темзе, включая даже Боултерский.

I have stood and watched it, sometimes, when you could not see any water at all, but only a brilliant tangle of bright blazers, and gay caps, and saucy hats, and many-coloured parasols, and silken rugs, and cloaks, and streaming ribbons, and dainty whites; when looking down into the lock fr om the quay, you might fancy it was a huge box into which flowers of every hue and shade had been thrown pell-mell, and lay piled up in a rainbow heap, that covered every corner.

Мне не раз доводилось стоять у шлюза, когда в нем вообще не было видно воды: вместо нее пестрел ковер ярких спортивных курток и шапочек, модных шляпок, разноцветных зонтиков, развевающихся шарфов, накидок, струящихся лент, изящных белых платьев. Если заглянуть в шлюзовую камеру с набережной, то может показаться, что это огромный ящик, куда высыпали охапку самых разнообразных по форме и раскраске цветов, и они покрыли все пространство радужным узором.

On a fine Sunday it presents this appearance nearly all day long, while, up the stream, and down the stream, lie, waiting their turn, outside the gates, long lines of still more boats; and boats are drawing near and passing away, so that the sunny river, fr om the Palace up to Hampton Church, is dotted and decked with yellow, and blue, and orange, and white, and red, and pink. All the inhabitants of Hampton and Moulsey dress themselves up in boating costume, and come and mouch round the lock with their dogs, and flirt, and smoke, and watch the boats; and, altogether, what with the caps and jackets of the men, the pretty coloured dresses of the women, the excited dogs, the moving boats, the white sails, the pleasant landscape, and the sparkling water, it is one of the gayest sights I know of near this dull old London town.

Если в воскресный день выдается хорошая погода, то такая картина представляется глазам с утра до вечера, тогда как выше и ниже шлюза теснится, ожидая своей очереди, еще большее количество лодок; и лодки подплывают и отплывают сплошной вереницей, так что вся сверкающая на солнце река от дворца до самой Хэмптонской церкви усеяна желтыми, синими, оранжевыми, красными, белыми, розовыми пятнами. Все обитатели Хэмптона и Маулси, нарядившись в лодочные костюмы, высыпают на берег со своими собаками и прогуливаются вокруг шлюза, покуривая трубки, любезничая с барышнями и разглядывая лодки. И все это вместе - шапочки и куртки мужчин, яркие нарядные платья женщин, повизгивающие от возбуждения собаки, скользящие по реке лодки, белоснежные паруса, живописные берега и искрящаяся вода Темзы - представляет самую приятную для глаз картину, какую только можно увидеть в окрестностях хмурого старого Лондона.

The river affords a good opportunity for dress. For once in a way, we men are able to show our taste in colours, and I think we come out very natty, if you ask me. I always like a little red in my things - red and black. You know my hair is a sort of golden brown, rather a pretty shade I've been told, and a dark red matches it beautifully; and then I always think a light-blue necktie goes so well with it, and a pair of those Russian-leather shoes and a red silk handkerchief round the waist - a handkerchief looks so much better than a belt.

Темза предоставляет широкие возможности для демонстрации нарядов. Вот где наконец и мы, мужчины, можем показать наш вкус в отношении расцветок, и, доложу вам, мы с честью выдерживаем испытание. Лично я отдаю предпочтение в своем костюме красному цвету, - красному и черному. Должен сказать, что волосы у меня золотисто-каштановые, говорят, довольно красивого оттенка, а темно-красный цвет чудно гармонирует с ними; кроме того, по-моему, к моей шевелюре подходит голубой галстук, башмаки из юфти и красный шелковый шарф вокруг талии, - шарф гораздо изящнее, чем обычный пояс.

Harris always keeps to shades or mixtures of orange or yellow, but I don't think he is at all wise in this. His complexion is too dark for yellows. Yellows don't suit him: there can be no question about it. I want him to take to blue as a background, with white or cream for relief; but, there! the less taste a person has in dress, the more obstinate he always seems to be. It is a great pity, because he will never be a success as it is, while there are one or two colours in which he might not really look so bad, with his hat on.

Гаррис питает пристрастие к разным оттенкам и комбинациям оранжевого и желтого, но, по-моему, это не очень благоразумно с его стороны. Для желтых оттенков он смугловат. Нет, положительно, желтое ему не к лицу. Я бы на его месте взял в качестве фона синий цвет, а по нему пустил что-нибудь белое или кремовое. Но поди же! - чем меньше у людей вкуса в туалетах, тем с большим упрямством они стоят на своем. Очень жаль: так он решительно не имеет никаких шансов кому-нибудь понравиться, а ведь в природе существуют один-два цвета, которые могли бы помочь ему скрасить свою внешность, особенно если он надвинет шляпу поглубже.

George has bought some new things for this trip, and I'm rather vexed about them. The blazer is loud. I should not like George to know that I thought so, but there really is no other word for it. He brought it home and showed it to us on Thursday evening. We asked him what colour he called it, and he said he didn't know. He didn't think there was a name for the colour. The man had told him it was an Oriental design. George put it on, and asked us what we thought of it. Harris said that, as an object to hang over a flower-bed in early spring to frighten the birds away, he should respect it; but that, considered as an article of dress for any human being, except a Margate nigger, it made him ill.

Джордж специально для нашей прогулки купил кой-какие новые вещи, но меня его выбор раздосадовал. Спортивная куртка у него просто кричащая. Я не хочу, чтобы Джордж знал, что я так думаю, но другого слова для его куртки я просто не нахожу. В четверг вечером он принес куртку домой и показал нам. Мы опросили, что это за расцветка, но он сказал, что не знает. Продавец уверил его, что это восточный рисунок. Джордж надел куртку и спросил, как нам нравится его покупка. Гаррис сказал, что готов одобрить ее как предмет, который вешают ранней весной на огороде, чтобы отпугивать птиц; но ему, Гаррису, делается дурно при одной мысли, что эту вещь можно рассматривать как часть одежды какого-либо представителя человеческого рода, за исключением разве лишь балаганного клоуна.

George got quite huffy; but, as Harris said, if he didn't want his opinion, why did he ask for it?

Джордж надулся, но Гаррис резонно заметил, что если запрещается откровенно высказывать свое мнение, то зачем же тогда и спрашивать?

What troubles Harris and myself, with regard to it, is that we are afraid it will attract attention to the boat.

Нас с Гаррисом смущает в этом деле больше всего то, что куртка будет привлекать к нашей лодке всеобщее внимание.

Girls, also, don't look half bad in a boat, if prettily dressed. Nothing is more fetching, to my thinking, than a tasteful boating costume. But a "boating costume," it would be as well if all ladies would understand, ought to be a costume that can be worn in a boat, and not merely under a glass-case. It utterly spoils an excursion if you have folk in the boat who are thinking all the time a good deal more of their dress than of the trip. It was my misfortune once to go for a water picnic with two ladies of this kind. We did have a lively time!

Нарядные барышни тоже недурно выглядят в лодке. По-моему, нет ничего более приятного для глаза, чем сшитый со вкусом лодочный костюм. Но "лодочный костюм", - пусть меня правильно поймут дамы, - это костюм для катанья на лодке, а не для сидения под стеклянным колпаком. Если вы возьмете с собою в лодку особ, которые больше интересуются своим туалетом, чем предстоящей прогулкой, то можете не сомневаться, что все удовольствие будет испорчено. Однажды я имел несчастье участвовать в прогулке по реке с двумя такими барышнями. Ну и веселая же прогулочка у нас получилась!

They were both beautifully got up - all lace and silky stuff, and flowers, and ribbons, and dainty shoes, and light gloves. But they were dressed for a photographic studio, not for a river picnic. They were the "boating costumes" of a French fashion-plate. It was ridiculous, fooling about in them anywhere near real earth, air, and water.

Обе расфуфырились в пух и прах - шелка, кружева, цветы и ленты, изящные туфельки и светлые перчатки. Они нарядились для фотографирования, а не для пикника. На них были "лодочные костюмы" с французской модной картинки. Смешно даже подумать, чтобы дама в таком платье могла войти в соприкосновение с реальной землей или водой или воздухом.

The first thing was that they thought the boat was not clean. We dusted all the seats for them, and then assured them that it was, but they didn't believe us.

Началась с того, что им показалось, будто в лодке недостаточно чисто. Мы тщательнейшим образом вытерли скамейки и уверили их, что в лодке совершенно чисто, но они продолжали сомневаться.

One of them rubbed the cushion with the forefinger of her glove, and showed the result to the other, and they both sighed, and sat down, with the air of early Christian martyrs trying to make themselves comfortable up against the stake. You are liable to occasionally splash a little when sculling, and it appeared that a drop of water ruined those costumes. The mark never came out, and a stain was left on the dress for ever.

Одна из них притронулась к сиденью пальчиком, обтянутым перчаткой, и показала результат исследования своей подруге; обе вздохнули и уселись с видом мучениц первых веков христианства, старающихся поудобнее устроиться на костре. При гребле как ни старайся, а все-таки нет-нет да и брызнешь; а тут выяснилось, что одна капля воды может безнадежно погубить туалеты наших дам: пятно, видите ли, не отходит и остается на платье на вечные времена.

I was stroke. I did my best. I feathered some two feet high, and I paused at the end of each stroke to let the blades drip before returning them, and I picked out a smooth bit of water to drop them into again each time. (Bow said, after a while, that he did not feel himself a sufficiently accomplished oarsman to pull with me, but that he would sit still, if I would allow him, and study my stroke. He said it interested him.)

Я греб на корме. Я проявлял фантастическую осторожность. Я задирал лопасти весел на два фута и после каждого взмаха делал паузу, чтобы с них стекала вода, а погружая их снова, выискивал всякий раз на воде место поспокойнее. Мой товарищ, который греб на носу, вскоре бросил весла, заявив, что не чувствует себя достаточно искусным гребцом, чтобы быть мне подходящим партнером, и что, если я не возражаю, он будет приглядываться к моему методу гребли. Его этот метод чрезвычайно заинтересовал.

But, notwithstanding all this, and try as I would, I could not help an occasional flicker of water from going over those dresses.

Но, несмотря на все мои усилия, я не мог избежать случайных всплесков, и несколько брызг все же попало на платья наших спутниц.

The girls did not complain, but they huddled up close together, and set their lips firm, and every time a drop touched them, they visibly shrank and shuddered. It was a noble sight to see them suffering thus in silence, but it unnerved me altogether. I am too sensitive. I got wild and fitful in my rowing, and splashed more and more, the harder I tried not to.

Барышни не жаловались, но они тесно прижались друг к другу и поджали губы; они вздрагивали и болезненно морщились всякий раз, когда брызги летели в их сторону. Видя, как они безмолвно переносят мучения, я проникался глубоким уважением к величию их духа, но в то же время, глядя на них, все больше расстраивался. У меня очень чувствительная натура. От волнения я стал грести более порывисто и судорожно, и чем старательнее я греб, тем чаще брызги летели из-под весел.

I gave it up at last; I said I'd row bow.

Наконец я сдался. Я сказал, что пересяду на нос.

Bow thought the arrangement would be better too, and we changed places.

Мой партнер согласился, что так и в самом деле, пожалуй, будет лучше, и мы поменялись местами.

The ladies gave an involuntary sigh of relief when they saw me go, and quite brightened up for a moment.

Дамы не могли удержаться от вздоха облегчения, когда увидели, как я пересаживаюсь подальше, и даже на мгновение оживились.

Poor girls! they had better have put up with me.

Бедняжки! Уж лучше бы им было примириться со мной!

The man they had got now was a jolly, light-hearted, thick-headed sort of a chap, with about as much sensitiveness in him as there might be in a Newfoundland puppy.

Теперь на мое место уселся беззаботный, разудалый, толстокожий малый, у которого чувство сострадания к ближнему было развито не в большей мере, чем у ньюфаундлендского щенка.

You might look daggers at him for an hour and he would not notice it, and it would not trouble him if he did. He set a good, rollicking, dashing stroke that sent the spray playing all over the boat like a fountain, and made the whole crowd sit up straight in no time. When he spread more than pint of water over one of those dresses, he would give a pleasant little laugh, and say:

Вы можете смотреть на него испепеляющим взором битый час, а он и не заметит этого; впрочем, даже если и заметит, то нимало не смутится. Он начал лихо вскидывать весла, поднимая над лодкой фонтан брызг, что заставило наших спутниц оцепенеть в неестественно напряженных позах. Каждый раз, окатив один из нарядных туалетов порядочной порцией воды, он любезно улыбался, весело говорил:

- I beg your pardon, I'm sure, - and offer them his handkerchief to wipe it off with.

"Прошу прощения!" - и предлагал свой носовой платок для того, чтобы вытереть платье.

- Oh, it's of no consequence, - the poor girls would murmur in reply, and covertly draw rugs and coats over themselves, and try and protect themselves with their lace parasols.

- О, не беспокойтесь! - шептали в ответ несчастные барышни, закрываясь пледами и мантильями и пытаясь заслониться от брызг кружевными зонтиками.

At lunch they had a very bad time of it. People wanted them to sit on the grass, and the grass was dusty; and the tree-trunks, against which they were invited to lean, did not appear to have been brushed for weeks; so they spread their handkerchiefs on the ground and sat on those, bolt upright. Somebody, in walking about with a plate of beef-steak pie, tripped up over a root, and sent the pie flying. None of it went over them, fortunately, but the accident suggested a fresh danger to them, and agitated them; and, whenever anybody moved about, after that, with anything in his hand that could fall and make a mess, they watched that person with growing anxiety until he sat down again.

А сколько натерпелись бедняжки, когда мы устроились позавтракать! Их приглашали усесться на траву, но трава была для них слишком пыльная, а стволы деревьев, к которым им предлагали прислониться, видимо, уже давно никто не чистил щеткой. И они расстелили на земле свои носовые платочки и уселись на них так прямо, как будто проглотили аршин. Один из нас, неся на тарелке пирожки с мясом, споткнулся о корень, и пирожки рассыпались. К счастью, ни один пирожок не задел девиц, но это происшествие указало им еще на одну опасность, и они опять разволновались. После этого, если кто-нибудь из нас приподнимался, держа в руках что-нибудь такое, что могло упасть и натворить беду, барышни с тревогой следили за ним глазами, пока он не садился снова.

- Now then, you girls, - said our friend Bow to them, cheerily, after it was all over, - come along, you've got to wash up!

- А ну-ка, девушки, - сказал мой веселый приятель, когда завтрак был съеден, - теперь давайте мыть посуду.

They didn't understand him at first. When they grasped the idea, they said they feared they did not know how to wash up.

Сперва они его не поняли. Когда смысл этой фразы дошел до них, они сказали, что плохо представляют себе, как моют посуду.

- Oh, I'll soon show you, - he cried, - it's rare fun! You lie down on your - I mean you lean over the bank, you know, and sloush the things about in the water.

- О, я вам сейчас покажу! - воскликнул он. - Это превесело! Надо лечь на... гм, я хотел сказать, наклониться с бережка и сполоснуть тарелки в реке.

The elder sister said that she was afraid that they hadn't got on dresses suited to the work.

Старшая из барышень сказала, что для подобной работы у них, к сожалению, нет подходящей одежды.

- Oh, they'll be all right, - said he light-heartedly, - tuck 'em up.

- Ничего, сойдет и эта, - беззаботно ответил он, - только подоткните подолы!

And he made them do it, too. He told them that that sort of thing was half the fun of a picnic. They said it was very interesting.

И он таки заставил их вымыть посуду. Он внушил им, что в этом главная прелесть пикника. Барышни согласились, что это очень интересно.

Now I come to think it over, was that young man as dense-headed as we thought? or was he - no, impossible! there was such a simple, child-like expression about him!

Теперь, вспоминая весь эпизод, я начинаю сомневаться: в самом ли деле мой приятель был таким беспросветным тупицей, каким казался? А что, если... Да нет, не может быть! Ведь его лицо излучало поистине младенческое простодушие!

Harris wanted to get out at Hampton Church, to go and see Mrs. Thomas's tomb.

Гаррис захотел сойти на берег у Хэмптонской церкви, чтобы взглянуть на могилу миссис Томас.

- Who is Mrs. Thomas? - I asked.

- А кто такая миссис Томас? - осведомился я.

- How should I know? - replied Harris. - She's a lady that's got a funny tomb, and I want to see it.

- Почем я знаю! - ответил Гаррис.-Это дама, у которой презабавный памятник, и я хочу на него посмотреть.

I objected. I don't know whether it is that I am built wrong, but I never did seem to hanker after tombstones myself. I know that the proper thing to do, when you get to a village or town, is to rush off to the churchyard, and enjoy the graves; but it is a recreation that I always deny myself. I take no interest in creeping round dim and chilly churches behind wheezy old men, and reading epitaphs. Not even the sight of a bit of cracked brass let into a stone affords me what I call real happiness.

Я запротестовал. Может быть, у меня извращенная натура, но я не чувствую никакого пристрастия к памятникам. Я знаю: когда путешественник приезжает в незнакомый город или селение, принято, чтобы он тотчас бросался со всех ног на кладбище и наслаждался лицезрением могил. Но я не любитель этого веселого времяпрепровождения. У меня нет ни малейшего интереса к тому, чтобы таскаться вслед за каким-нибудь пыхтящим от одышки старым грибом вокруг хмурой, наводящей тоску церкви и читать эпитафии. Даже тогда, когда на медяшке, привинченной к каменной глыбе, нацарапаны трогательные изречения я не в состояний прийти от этого в экстаз.

I shock respectable sextons by the imperturbability I am able to assume before exciting inscriptions, and by my lack of enthusiasm for the local family history, while my ill-concealed anxiety to get outside wounds their feelings.

Абсолютное самообладание, которое мне удается сохранить перед лицом самых душераздирающих надписей, приводит в содрогание всех добропорядочных могильщиков, а пониженная любознательность по отношению к местным семейным преданиям и плохо скрываемое стремление выбраться из-за церковной ограды оскорбляют их лучшие чувства.

One golden morning of a sunny day, I leant against the low stone wall that guarded a little village church, and I smoked, and drank in deep, calm gladness from the sweet, restful scene - the grey old church with its clustering ivy and its quaint carved wooden porch, the white lane winding down the hill between tall rows of elms, the thatched-roof cottages peeping above their trim-kept hedges, the silver river in the hollow, the wooded hills beyond!

Однажды в сияющее солнечное утро я стоял, прислонясь к низкой каменной стене, служившей оградой маленькой деревенской церкви, и курил, погруженный в спокойное, счастливое созерцание. Моим глазам представлялась очаровательная мирная картина: старинная серая церковь, заросшая плющом, ее украшенные причудливой резьбой дубовые двери, дорога, вьющаяся белой лентой по склону холма и обсаженная двумя рядами высоких вязов, крытые соломой домики, выглядывающие из-за аккуратных изгородей, серебряная речка в долине, а на горизонте лесистые холмы.

It was a lovely landscape. It was idyllic, poetical, and it inspired me. I felt good and noble. I felt I didn't want to be sinful and wicked any more. I would come and live here, and never do any more wrong, and lead a blameless, beautiful life, and have silver hair when I got old, and all that sort of thing.

Это был чудесный пейзаж. Идиллический и поэтичный. Он вдохновлял меня. Я чувствовал, что становлюсь добрым и благородным. Я чувствовал, что готов отречься от зла и греха. Я поселюсь здесь, и меня осенит благодать, и жизнь моя будет прекрасной и достойной хвалы, и я состарюсь, и меня украсят почтенные седины, и тому подобное.

In that moment I forgave all my friends and relations for their wickedness and cussedness, and I blessed them. They did not know that I blessed them. They went their abandoned way all unconscious of what I, far away in that peaceful village, was doing for them; but I did it, and I wished that I could let them know that I had done it, because I wanted to make them happy. I was going on thinking away all these grand, tender thoughts, when my reverie was broken in upon by a shrill piping voice crying out:

И в эту минуту я простил своим родным и друзьям их прегрешения и благословил их. Они и не знали, что я их благословил. Они продолжали идти по стезе порока, не ведая того, какое добро я творю для них в этом далеком мирном селенье. Но все-таки я творил для них добро и считал, что должен уведомить их о том, что сотворил добро, ибо я желал осчастливить их. Вот какие высокие и гуманные размышления переполняли мою душу и переливались через край, когда вдруг меня вывел из задумчивости чей-то пронзительный пискливый голос:

- All right, sur, I'm a-coming, I'm a-coming. It's all right, sur; don't you be in a hurry.

- Сию минуту, сэр! Бегу, бегу! Погодите, сэр! Сию минуту!

I looked up, and saw an old bald-headed man hobbling across the churchyard towards me, carrying a huge bunch of keys in his hand that shook and jingled at every step.

Я оглянулся и увидел лысого старикашку, который торопливо ковылял по кладбищу, направляясь ко мне. В его руке была гигантская связка ключей, которые громыхали при каждом его шаге.

I motioned him away with silent dignity, but he still advanced, screeching out the while:

Величественным мановением руки я велел ему удалиться, но он тем не менее приближался, истошно крича:

- I'm a-coming, sur, I'm a-coming. I'm a little lame. I ain't as spry as I used to be. This way, sur.

- Иду, иду, сэр! Я, видите ли, прихрамываю. Да, старость не радость, сэр! Прошу сюда, сэр!..

- Go away, you miserable old man, - I said.

- Прочь, несчастный старец! - промолвил я.

- I've come as soon as I could, sur," he replied. - My missis never see you till just this minute. You follow me, sur.

- Я уж и так спешил, сэр, - ответил он.-Моя благоверная только сейчас вас заприметила. Идите за мной, сэр.

- Go away, - I repeated, - leave me before I get over the wall, and slay you.

- Прочь, - повторил я, - оставьте меня в покое, или я перелезу через стену и убью вас.

He seemed surprised.

Он оторопел.

- Don't you want to see the tombs? - he said.

- Вы не хотите осмотреть памятники? - спросил он.

- No, - I answered, - I don't. I want to stop here, leaning up against this gritty old wall. Go away, and don't disturb me. I am chock full of beautiful and noble thoughts, and I want to stop like it, because it feels nice and good. Don't you come fooling about, making me mad, chivying away all my better feelings with this silly tombstone nonsense of yours. Go away, and get somebody to bury you cheap, and I'll pay half the expense.

- Не хочу, - ответил я. - Я хочу стоять здесь, прислонившись к этой старой каменной стене. Уходите, вы меня отвлекаете. Моя душа - средоточие великих и благородных помыслов, и я не желаю рассеиваться, ибо ощущаю благодать. Не вертитесь тут под ногами и не выводите меня из себя, разгоняя мои лучшие чувства дурацкой болтовней об этих идиотских памятниках. Убирайтесь, и если кто-нибудь не слишком дорого возьмет за то, чтобы вас похоронить, - я оплачу половину расходов.

He was bewildered for a moment. He rubbed his eyes, and looked hard at me. I seemed human enough on the outside: he couldn't make it out.

Старик на мгновение растерялся. Он протер глаза и воззрился на меня. С виду я был человек как человек. Он ничего не понимал.

He said:

Он сказал:

- Yuise a stranger in these parts? You don't live here?

- Вы приезжий? Вы здесь не живете?

- No, - I said, - I don't. YOU wouldn't if I did.

- Нет, - ответил я, - не живу. Если бы я здесь жил, то вы бы уже здесь не жили.

- Well then, - he said, - you want to see the tombs - graves - folks been buried, you know - coffins!

- Так, значит, вы желаете осмотреть памятники... могилки... понимаете? - гробы, покойнички...

- You are an untruther, - I replied, getting roused, - I do not want to see tombs - not your tombs. Why should I? We have graves of our own, our family has. Why my uncle Podger has a tomb in Kensal Green Cemetery, that is the pride of all that country-side; and my grandfather's vault at Bow is capable of accommodating eight visitors, while my great-aunt Susan has a brick grave in Finchley Churchyard, with a headstone with a coffee-pot sort of thing in bas-relief upon it, and a six-inch best white stone coping all the way round, that cost pounds. When I want graves, it is to those places that I go and revel. I do not want other folk's. When you yourself are buried, I will come and see yours. That is all I can do for you.

- Вы шарлатан! - сказал, я начиная раздражаться.-Я не желаю осматривать памятники. Никаких памятников. К чему это мне? У нас есть свои семейные памятники. Памятник дяде Поджеру на кладбище Кенсэл-Грин - гордость всего прихода. А склеп моего дедушки в Бау может принять под свою сень десяток гостей. А в Финчли у моей двоюродной бабушки Сусанны кирпичный саркофаг с надгробием, украшенным чем-то вроде кофейника, а одна только дорожка вокруг могилы, выложенная белым камнем, стоила бешеных денег. Когда я желаю полюбоваться на памятники, я отправляюсь туда и упиваюсь этим зрелищем. Чужих мне не надо. Когда вас похоронят, я, так и быть, приду посмотреть на вашу могилу. Это все, что я могу для вас сделать.

He burst into tears. He said that one of the tombs had a bit of stone upon the top of it that had been said by some to be probably part of the remains of the figure of a man, and that another had some words, carved upon it, that nobody had ever been able to decipher.

Старик зарыдал. Он сообщил, что один из памятников увенчан каким-то обломком, о котором толкуют, будто он был частицей окаменевшего человека, а на другом памятнике выгравирована надпись, которую до сих пор никто не смог разобрать.

I still remained obdurate, and, in broken-hearted tones, he said:

Но я был неумолим, и старик сказал дрожащим голосом:

- Well, won't you come and see the memorial window?

- Но все-таки вы посмотрите историческое окно?

I would not even see that, so he fired his last shot. He drew near, and whispered hoarsely:

Я отказался даже от исторического окна, и тут он выпустил свой последний козырь. Он подошел ко мне вплотную и хрипло прошептал:

- I've got a couple of skulls down in the crypt, - he said, - come and see those. Oh, do come and see the skulls! You are a young man out for a holiday, and you want to enjoy yourself. Come and see the skulls!

- Там в склепе под церковью у меня припрятана парочка черепов. Так и быть, можете на них взглянуть. Пойдемте, посмотрите на черепа. У вас ведь каникулы, молодой человек, и вам необходимо развлечься. Я покажу вам черепа!

Then I turned and fled, and as I sped I heard him calling to me:

Тут я обратился в бегство и долго еще слышал за своей спиной жалобные призывы:

- Oh, come and see the skulls; come back and see the skulls!

- Пойдемте, я покажу вам черепа! Вернитесь, взгляните на черепа!

Harris, however, revels in tombs, and graves, and epitaphs, and monumental inscriptions, and the thought of not seeing Mrs. Thomas's grave made him crazy. He said he had looked forward to seeing Mrs. Thomas's grave from the first moment that the trip was proposed - said he wouldn't have joined if it hadn't been for the idea of seeing Mrs. Thomas's tomb.

Но Гаррис обожает памятники, склепы, надгробия и эпитафии, и от мысли, что он не может увидеть могилы миссис Томас, он совершенно взбеленился. Он заявил, что мечтал о посещении могилы миссис Томас с той самой минуты, когда впервые зашла речь о пашей поездке: он сказал, что никогда бы не принял участия в нашем путешествии, если бы не имел в виду посетить место вечного успокоения миссис Томас.

I reminded him of George, and how we had to get the boat up to Shepperton by five o'clock to meet him, and then he went for George. Why was George to fool about all day, and leave us to lug this lumbering old top-heavy barge up and down the river by ourselves to meet him? Why couldn't George come and do some work? Why couldn't he have got the day off, and come down with us? Bank be blowed! What good was he at the bank?

Я напомнил ему о Джордже и о том, что мы должны встретиться с ним в Шеппертоне и что надо туда добраться к пяти часам. Тогда Гаррис напустился на Джорджа. Какого черта Джордж целый день валяет дурака и заставляет нас одних таскать взад и вперед по реке эту неповоротливую старую плавучую развалину для того, чтобы, изволите ли видеть, где-то его еще встречать! Какого черта Джордж не является, чтобы тоже немного потрудиться? Какого черта он не взял отпуск на сегодняшний день, чтобы ехать всем вместе? Чтоб он лопнул, этот банк! И на кой дьявол сдался Джордж этому банку?

- I never see him doing any work there, - continued Harris, - whenever I go in. He sits behind a bit of glass all day, trying to look as if he was doing something. What's the good of a man behind a bit of glass?

- Сколько раз я туда ни заходил, - добавил Гаррис, - ни разу не видел, чтобы Джордж делал там что-нибудь путное. Он сидит целый день за стеклянной перегородкой и делает вид, будто что-то делает. Какая может быть польза от человека, который сидит за стеклянной перегородкой?

I have to work for my living. Why can't he work. What use is he there, and what's the good of their banks? They take your money, and then, when you draw a cheque, they send it back smeared all over with "No effects", "Refer to drawer". What's the good of that?

Вот я, например, в поте лица зарабатываю свой хлеб. А почему он не может работать? Кому он там нужен и на что вообще нужны все эти банки? Отдаешь им свои трудовые гроши, а когда хочешь получить по чеку, то они возвращают его назад, исчеркав вдоль и поперек дурацкими надписями вроде: "счет исчерпан" или "обращайтесь к чекодателю". Какой от этого прок?

That's the sort of trick they served me twice last week. I'm not going to stand it much longer. I shall withdraw my account. If he was here, we could go and see that tomb. I don't believe he's at the bank at all. He's larking about somewhere, that's what he's doing, leaving us to do all the work. I'm going to get out, and have a drink.

Такую штуку они сыграли со мной дважды на одной только прошлой неделе. Я не собираюсь терпеть эти издевательства. Я выну свой вклад. Если бы Джордж был с нами, мы могли бы сделать остановку и посмотреть памятник миссис Томас. Я вообще не очень-то верю, что он сейчас сидит в банке. Не сомневаюсь, что он шляется где-нибудь, а нас заставляет за себя работать. Я должен выйти на берег и промочить горло.

I pointed out to him that we were miles away from a pub.; and then he went on about the river, and what was the good of the river, and was everyone who came on the river to die of thirst?

Я заметил, что на расстоянии нескольких миль нет ни одного питейного заведения. Тогда Гаррис принялся поносить Темзу и спрашивать, какая, к черту, польза от реки и почему человек, оказавшийся на реке, должен умирать от жажды?

It is always best to let Harris have his head when he gets like this. Then he pumps himself out, and is quiet afterwards.

В таких случаях лучше всего не перечить Гаррису и дать ему излить душу. Он высказывает все, что у него накипело, выдыхается и становится после этого совсем ручным.

I reminded him that there was concentrated lemonade in the hamper, and a gallon-jar of water in the nose of the boat, and that the two only wanted mixing to make a cool and refreshing beverage.

Я напомнил ему, что в корзине имеется сгущенный лимонад, и на носу стоит целый бидон воды, и что обе эти субстанции только и ждут, когда их смешают, чтобы превратиться в приятный прохладительный напиток.

Then he flew off about lemonade, and "such-like Sunday-school slops," as he termed them, ginger-beer, raspberry syrup, &c., &c. He said they all produced dyspepsia, and ruined body and soul alike, and were the cause of half the crime in England.

Тогда Гаррис обрушился на лимонад, а заодно и на имбирное пиво, малиновый сироп и тому подобное, и обозвал все это "помоями, пригодными только для учеников воскресной школы". Он утверждал, что все эти напитки вызывают расстройство пищеварения, содействуют в равной степени как физическому, так и умственному вырождению и являются истинной причиной, по крайней мере, половины преступлений, совершающихся в Европе.

He said he must drink something, however, and climbed upon the seat, and leant over to get the bottle.

Тем не менее он заявил, что ему необходимо чего-нибудь выпить, и встал на скамейку и стал искать в высокой корзине бутылку с лимонадом.

It was right at the bottom of the hamper, and seemed difficult to find, and he had to lean over further and further, and, in trying to steer at the same time, from a topsy-turvy point of view, he pulled the wrong line, and sent the boat into the bank, and the shock upset him, and he dived down right into the hamper, and stood there on his head, holding on to the sides of the boat like grim death, his legs sticking up into the air. He dared not move for fear of going over, and had to stay there till I could get hold of his legs, and haul him back, and that made him madder than ever.

Бутылка была на самом дне, и найти ее было нелегко, и он наклонялся над корзиной все ниже и ниже. Он пытался править лодкой, видя все вверх ногами, и потянул не за ту веревку, и лодка врезалась в берег, и от удара он потерял равновесие, и нырнул в корзину, и воткнулся в нее головой, вцепившись мертвой. хваткой в борта лодки и растопырив ноги в воздухе. Он не смел пошевелиться от страха полететь в воду и должен был оставаться в такой позе, пока я не вытащил его из корзины за ноги.

Глава 8

We stopped under the willows by Kempton Park, and lunched. It is a pretty little spot there: a pleasant grass plateau, running along by the water's edge, and overhung by willows. We had just commenced the third course - the bread and jam - when a gentleman in shirt-sleeves and a short pipe came along, and wanted to know if we knew that we were trespassing. We said we hadn't given the matter sufficient consideration as yet to enable us to arrive at a definite conclusion on that point, but that, if he assured us on his word as a gentleman that we WERE trespassing, we would, without further hesitation, believe it.

Мы причалили у Хэмптон-парка, под ивами, чтобы позавтракать. Это прелестное местечко. Высокие зеленые берега здесь полого сбегают к воде, над которой склоняются ивы. Только мы приступили к третьему блюду - хлебу с вареньем, как перед нами предстал какой-то джентльмен в жилете, с короткой трубкой в зубах и осведомился, известно ли нам, что мы нарушили границу чужих владений. Мы ответили, что еще не успели настолько тщательно исследовать этот вопрос, чтобы иметь возможность прийти к окончательному заключению, но если он может дать слово джентльмена, что мы действительно нарушили границу чужих владений, то мы поверим ему без всяких колебаний.

He gave us the required assurance, and we thanked him, but he still hung about, and seemed to be dissatisfied, so we asked him if there was anything further that we could do for him; and Harris, who is of a chummy disposition, offered him a bit of bread and jam.

Он дал нам требуемые заверения, и мы поблагодарили его, но он продолжал торчать возле нас и явно был чем-то недоволен, так что мы спросили, не можем ли мы быть ему еще чем-нибудь полезными, а Гаррис, человек общительный, предложил ему кусок хлеба с вареньем.

I fancy he must have belonged to some society sworn to abstain from bread and jam; for he declined it quite gruffly, as if he were vexed at being tempted with it, and he added that it was his duty to turn us off.

Я подозреваю, что этот джентльмен принадлежал к какому-то обществу воздержания от хлеба с вареньем, потому что он отверг угощенье так свирепо, как будто речь шла о покушении на его добродетель; и он добавил, что его долг-вытурить нас в шею.

Harris said that if it was a duty it ought to be done, and asked the man what was his idea with regard to the best means for accomplishing it. Harris is what you would call a well-made man of about number one size, and looks hard and bony, and the man measured him up and down, and said he would go and consult his master, and then come back and chuck us both into the river.

Гаррис сказал, что если таков его долг, то, несомненно, следует его выполнить, и спросил, какие средства .для этого являются, с его точки зрения, наилучшими. А Гаррис, скажу я вам, мужчина крепкого сложения, сажейного роста и с виду кажется сильным и здоровым. Незнакомец смерил его взглядом и сказал, что сходит посоветоваться с хозяином, а потом вернется и швырнет нас обоих в реку.

Of course, we never saw him any more, and, of course, all he really wanted was a shilling. There are a certain number of riverside roughs who make quite an income, during the summer, by slouching about the banks and blackmailing weak-minded noodles in this way. They represent themselves as sent by the proprietor. The proper course to pursue is to offer your name and address, and leave the owner, if he really has anything to do with the matter, to summon you, and prove what damage you have done to his land by sitting down on a bit of it. But the majority of people are so intensely lazy and timid, that they prefer to encourage the imposition by giving in to it rather than put an end to it by the exertion of a little firmness.

Конечно, мы его больше не видели, и, конечно, ему просто нужен был шиллинг. Существует изрядное количество жуликов, которые летом неплохо кормятся на Темзе, слоняясь по берегу и вымогая вышеуказанным образом деньги у малодушных простаков. Они заявляют, что их послал землевладелец. Лучше всего в этом случае сообщить свое имя и адрес и дать возможность собственнику, если к вам пристают действительно с его ведома, вызвать вас в суд, а уж там пусть он доказывает, какой убыток вы причинили ему, посидев на клочке его земли. Но большинство людей так ленивы и трусливы, что предпочитают поощрять мошенничество, поддаваясь ему, вместо того чтобы проявить известную твердость и пресечь его раз и навсегда.

Where it is really the owners that are to blame, they ought to be shown up. The selfishness of the riparian proprietor grows with every year. If these men had their way they would close the river Thames altogether. They actually do this along the minor tributary streams and in the backwaters. They drive posts into the bed of the stream, and draw chains across from bank to bank, and nail huge notice-boards on every tree. The sight of those notice-boards rouses every evil instinct in my nature. I feel I want to tear each one down, and hammer it over the head of the man who put it up, until I have killed him, and then I would bury him, and put the board up over the grave as a tombstone.

Когда землевладельцы и в самом деле вас притесняют - их надо ставить на место. Эгоизм хозяев прибрежных участков возрастает год от года. Дай только им волю, и они вообще загородят всю Темзу. А пока они это делают с притоками и заводями. Они забивают в дно сваи, с одного берега на другой протягивают цепи и ко всем деревьям прибивают огромные доски с запрещением высаживаться на берег. Вид этих досок пробуждает во мне все дурные инстинкты. У меня руки чешутся, - так бы и сорвал такую доску и колотил бы ею по башке того, кто ее повесил, пока он не испустит дух, и тогда я похоронил бы его и водрузил бы эту доску над его могилой вместо памятника.

I mentioned these feelings of mine to Harris, and he said he had them worse than that. He said he not only felt he wanted to kill the man who caused the board to be put up, but that he should like to slaughter the whole of his family and all his friends and relations, and then burn down his house. This seemed to me to be going too far, and I said so to Harris; but he answered:

Я поделился своими чувствами с Гаррисом, и он заметил, что принимает все это еще ближе к сердцу. Он сказал, что чувствует желание не только бить того, кто прибил доску, но заодно перерезать всех членов его семьи, всех его друзей и родственников, а потом сжечь его дом. Мне показалось, что Гаррис тут переборщил, и я ему об этом сказал, но он ответил:

- Not a bit of it. Serve 'em all jolly well right, and I'd go and sing comic songs on the ruins.

- Ничуть! А когда они все сгорят, я с удовольствием спою на пепелище комические куплеты.

I was vexed to hear Harris go on in this blood-thirsty strain. We never ought to allow our instincts of justice to degenerate into mere vindictiveness. It was a long while before I could get Harris to take a more Christian view of the subject, but I succeeded at last, and he promised me that he would spare the friends and relations at all events, and would not sing comic songs on the ruins.

Меня огорчило, что у Гарриса такие кровожадные наклонности. Мы не должны допускать, чтобы чувство справедливости вырождалось в примитивную мстительность. Мне пришлось потратить немало времени, внушая Гаррису более христианский взгляд на сей предмет, но в конце концов я в этом преуспел, и он обещал мне, что при всех обстоятельствах он пощадит друзей и родственников и не будет петь комических куплетов на пепелище.

You have never heard Harris sing a comic song, or you would understand the service I had rendered to mankind. It is one of Harris's fixed ideas that he CAN sing a comic song; the fixed idea, on the contrary, among those of Harris's friends who have heard him try, is that he CAN'T and never will be able to, and that he ought not to be allowed to try.

Если бы вы когда-нибудь услышали, как Гаррис исполняет комические куплеты, вы бы поняли, какую услугу я оказал человечеству. Гарриса преследует идея, что он умеет петь комические куплеты. Наоборот, друзей Гарриса, слышавших его потуги, преследует не менее навязчивая идея, что он не умеет и никогда не будет уметь петь и что надо пресекать все его попытки в этом направлении.

When Harris is at a party, and is asked to sing, he replies:

Когда Гаррис бывает в гостях и его просят спеть, он отвечает:

- Well, I can only sing a COMIC song, you know, - and he says it in a tone that implies that his singing of THAT, however, is a thing that you ought to hear once, and then die.

- Собственно, я ведь исполняю только комические куплеты, - и всем своим видом он дает понять, что зато он так их поет, что достаточно один раз его послушать, и можно спокойно умереть.

- Oh, that IS nice, - says the hostess. - Do sing one, Mr. Harris.

- Ах, это очень мило, - говорит хозяйка. - Спойте нам что-нибудь, мистер Гаррис.

And Harris gets up, and makes for the piano, with the beaming cheeriness of a generous-minded man who is just about to give somebody something.

И Гаррис встает и подходит к фортепиано с сияющей улыбкой великодушного благодетеля, который собирается кого-то чем-то одарить.

- Now, silence, please, everybody, - says the hostess, turning round, - Mr. Harris is going to sing a comic song!

- Прошу тишины, - говорит хозяйка, обращаясь к гостям. - Мистер Гаррис будет петь комические куплеты.

- Oh, how jolly! - they murmur; and they hurry in from the conservatory, and come up from the stairs, and go and fetch each other from all over the house, and crowd into the drawing-room, and sit round, all smirking in anticipation.

- Ах, как интересно, - шепчутся гости, и они покидают оранжерею, и спешат наверх, и распространяют эту новость по всему дому, и толпой входят в гостиную, и рассаживаются, и, предвкушая удовольствие, расплываются в улыбках.

Then Harris begins. Well, you don't look for much of a voice in a comic song. You don't expect correct phrasing or vocalization. You don't mind if a man does find out, when in the middle of a note, that he is too high, and comes down with a jerk. You don't bother about time. You don't mind a man being two bars in front of the accompaniment, and easing up in the middle of a line to argue it out with the pianist, and then starting the verse afresh. But you do expect the words.

И вот Гаррис начинает. Конечно, для исполнения комических куплетов большой голос не обязателен. Никто не ждет также хорошей вокальной техники и правильной фразировки. Не важно, если певец, беря ноту, вдруг обнаруживает, что забрался высоковато, и стремглав срывается вниз. Не стоит обращать внимания на темп. Вы не упрекаете певца за то, что, обогнав аккомпанемент на два такта, он вдруг замолкает на середине фразы, чтобы посовещаться с аккомпаниатором, а потом начинает все сначала.

You don't expect a man to never remember more than the first three lines of the first verse, and to keep on repeating these until it is time to begin the chorus. You don't expect a man to break off in the middle of a line, and snigger, and say, it's very funny, but he's blest if he can think of the rest of it, and then try and make it up for himself, and, afterwards, suddenly recollect it, when he has got to an entirely different part of the song, and break off, without a word of warning, to go back and let you have it then and there. You don't - well, I will just give you an idea of Harris's comic singing, and then you can judge of it for yourself.

Но вы вправе рассчитывать на слова. Вы никак не ожидаете, что певец знает только первые три строчки первого куплета и все время повторяет их, пока не вступает хор. Вы не ожидаете, что он может вдруг остановиться посредине фразы, фыркнуть и заявить, что, как это ни забавно, но, провалиться ему на этом месте, если он помнит, как там дальше; он несет какую-то отсебятину, а потом, дойдя почти до конца песенки, вдруг вспоминает забытые слова, без всякого предупреждения останавливается, начинает сначала, и так все идет через пень колоду. Вы не ожидаете... Впрочем, я сейчас изображу вам, как Гаррис поет комические куплеты, и вы сможете составить об этом собственное суждение.

HARRIS (STANDING UP IN FRONT OF PIANO AND ADDRESSING THE EXPECTANT MOB):

ГАРРИС (стоя у фортепиано и обращаясь к ожидающей публике).

- I'm afraid it's a very old thing, you know. I expect you all know it, you know. But it's the only thing I know. It's the Judge's song out of PINAFORE - no, I don't mean PINAFORE - I mean - you know what I mean - the other thing, you know. You must all join in the chorus, you know.

В общем, это, собственно, старовато. Вы все, в общем, это, наверно, знаете, Но я ничего другого, собственно, не знаю. Это песенка судьи из "Передника"... впрочем, нет, я имею в виду не "Передник", я имею в виду... да вы, конечно, знаете, что я имею в виду, эта... ну как ее...

[Murmurs of delight and anxiety to join in the chorus. Brilliant performance of prelude to the Judge's song in "Trial by Jury" by nervous Pianist. Moment arrives for Harris to join in. Harris takes no notice of it. Nervous pianist commences prelude over again, and Harris, commencing singing at the same time, dashes off the first two lines of the First Lord's song out of "Pinafore." Nervous pianist tries to push on with prelude, gives it up, and tries to follow Harris with accompaniment to Judge's song out "Trial by Jury," finds that doesn't answer, and tries to recollect what he is doing, and where he is, feels his mind giving way, and stops short.]

Конечно, вы все будете подпевать мне хором. Шепот восторга и страстное желание подпевать хором. Нервный аккомпаниатор блестяще исполняет вступление к песенке судьи из "Суда присяжных". Гаррису пора начинать. Он этого не замечает. Нервный аккомпаниатор хочет повторить вступление, а Гаррис сразу же начинает петь и мгновенно выпаливает две строчки куплетов адмирала из "Передника". Нервный аккомпаниатор стремится все же доиграть вступление, отказывается от этого намерения, пытается следовать за Гаррисом, играя аккомпанемент песенки судьи из "Суда присяжных", видит, что дело не клеится, пытается сообразить, что к чему, чувствует, что теряет рассудок, и неожиданно останавливается.

HARRIS (WITH KINDLY ENCOURAGEMENT). It's all right. You're doing it very well, indeed - go on.

ГАРРИС (любезно и ободряюще). Все идет прекрасно. Вы очень хорошо аккомпанируете... Продолжим.

NERVOUS PIANIST. I'm afraid there's a mistake somewhere. What are you singing?

Нервный аккомпаниатор. Здесь, кажется, какое-то недоразумение... Что вы поете?

HARRIS (PROMPTLY). Why the Judge's song out of Trial by Jury. Don't you know it?

ГАРРИС (не задумываясь). Что за вопрос? Песенку судьи из "Суда присяжных". Разве вы ее не знаете?

SOME FRIEND OF HARRIS'S (FROM THE BACK OF THE ROOM). No, you're not, you chuckle-head, you're singing the Admiral's song from PINAFORE.

Один из приятелей Гарриса (из задних рядов). Да ничего подобного, дурья башка, ты же поешь песенку адмирала из "Передника".

[Long argument between Harris and Harris's friend as to what Harris is really singing. Friend finally suggests that it doesn't matter what Harris is singing so long as Harris gets on and sings it, and Harris, with an evident sense of injustice rankling inside him, requests pianist to begin again. Pianist, thereupon, starts prelude to the Admiral's song, and Harris, seizing what he considers to be a favourable opening in the music, begins.]

Длительные препирательства между Гаррисом и его приятелем о том, что именно Гаррис поет. В конце концов приятель склоняется к тому, что это неважно, лишь бы Гаррис продолжал то, что начал, и Гаррис с видом человека, истерзанного несправедливостью, просит пианиста начать сначала. Аккомпаниатор играет вступление к песенке адмирала, и Гаррис, дождавшись подходящего, по его мнению, момента, начинает:

HARRIS. When I was young and called to the Bar.

Я в мальчиках почтенным стал судьей...

[GENERAL ROAR OF LAUGHTER, TAKEN BY HARRIS AS A COMPLIMENT. PIANIST, THINKING OF HIS WIFE AND FAMILY, GIVES UP THE UNEQUAL CONTEST AND RETIRES; HIS PLACE BEING TAKEN BY A STRONGER-NERVED MAN.

Общий взрыв хохота, принимаемый Гаррисом за одобрение. Аккомпаниатор, вспомнив о жене и близких, отказывается от неравной борьбы и ретируется, а на его место садится более выносливый человек.

THE NEW PIANIST (CHEERILY): "Now then, old man, you start off, and I'll follow. We won't bother about any prelude."

Новый аккомпаниатор (бодро). Валяйте, дружище, а я буду вам подыгрывать. К черту вступление!

HARRIS (UPON WHOM THE EXPLANATION OF MATTERS HAS SLOWLY DAWNED - LAUGHING):

Гаррис (до которого, наконец, дошло, что происходит, смеясь).

"By Jove! I beg your pardon. Of course - I've been mixing up the two songs. It was Jenkins confused me, you know. Now then.

Бог ты мой! Прошу прощенья... Ну, конечно, у меня просто перепутались эти две песни. Это, конечно, Дженкинс меня сбил. Ну, давайте!

[SINGING; HIS VOICE APPEARING TO COME FROM THE CELLAR, AND SUGGESTING THE FIRST LOW WARNINGS OF AN APPROACHING EARTHQUAKE.

Поет. Голос его гудит как из погреба и напоминает приближающееся землетрясение

"When I was young I served a term

Я в мальчиках когда-то

As office-boy to an attorney's firm."

Служил у адвоката.

(Aside to pianist): "It is too low, old man; we'll have that over again, if you don't mind."

(В сторону, аккомпаниатору). Возьмем немножко выше, старина, и начнем еще разок сначала.

[SINGS FIRST TWO LINES OVER AGAIN, IN A HIGH FALSETTO THIS TIME. GREAT SURPRISE ON THE PART OF THE AUDIENCE. NERVOUS OLD LADY NEAR THE FIRE BEGINS TO CRY, AND HAS TO BE LED OUT.]

Снова поет первые две строчки, на этот раз высоким фальцетом. В публике удивление. Впечатлительная старушка, сидящая у камина, начинает рыдать, и ее приходится увести.

HARRIS (continuing). I swept the windows and I swept the door,

Гаррис (продолжает). Я мыл в конторе окна,

And I - ...

И вот случилось вскоре...

No - no, I cleaned the windows of the big front door. And I polished up the floor - no, dash it - I beg your pardon - funny thing, I can't think of that line. And I - and I - Oh, well, we'll get on to the chorus, and chance it (SINGS):

Нет, нет... Я окна мыл в конторе, И вскоре... Тьфу, черт подери, извините меня, но, странное дело я никак не могу вспомнить эту строчку. Я... я... Ну ладно, попробуем перейти прямо к припеву (поет).

"And I diddle-diddle-diddle-diddle-diddle-diddle-de,

И я в сраженья, тра-ля-ля,

Till now I am the ruler of the Queen's navee."

Теперь веду флот короля.

Now then, chorus - it is the last two lines repeated, you know.

Ну-ка, подтяните хором последние две строчки!

GENERAL CHORUS:

Все (хором).

"And he diddle-diddle-diddle-diddle-diddle-diddle-dee'd,

И он в сраженья, тра-ля-ля,

Till now he is the ruler of the Queen's navee."

Теперь ведет флот короля.

And Harris never sees what an ass he is making of himself, and how he is annoying a lot of people who never did him any harm. He honestly imagines that he has given them a treat, and says he will sing another comic song after supper.

И Гаррис так и не замечает, каким он выгляди идиотом и как докучает людям, которые ничего плохого ему не сделали. Он совершенно уверен, что доставил им удовольствие, и обещает спеть после ужина еще одну комическую песенку.

Speaking of comic songs and parties, reminds me of a rather curious incident at which I once assisted; which, as it throws much light upon the inner mental working of human nature in general, ought, I think, to be recorded in these pages.

Я заговорил о комических куплетах и вечеринках и мне вспомнилась одна прелюбопытная история, участником которой я был. Так как история эта проливает яркий свет на некие психологические процессы, свойственные человеческой натуре вообще, то она должна быть увековечена на этих страницах.

We were a fashionable and highly cultured party. We had on our best clothes, and we talked pretty, and were very happy - all except two young fellows, students, just returned from Germany, commonplace young men, who seemed restless and uncomfortable, as if they found the proceedings slow. The truth was, we were too clever for them. Our brilliant but polished conversation, and our high-class tastes, were beyond them. They were out of place, among us. They never ought to have been there at all. Everybody agreed upon that, later on.

Собралось как-то небольшое общество, вполне светское и высокообразованное. Все мы были прекрасно одеты, вели приятную беседу и чувствовали себя как нельзя лучше-все, кроме двух юных студентов, недавно вернувшихся из Германии, совершенно заурядных молодых людей. Им было явно не по себе, - казалось, что они томятся, - а на самом деле мы были просто слишком умны для них. Наша блестящая, но чересчур изысканная беседа, наши утонченные вкусы были выше их понимания. В этом обществе они были не на месте; им вовсе не следовало быть среди нас. Впоследствии все это признали.

We played MORCEAUX from the old German masters. We discussed philosophy and ethics. We flirted with graceful dignity. We were even humorous - in a high-class way.

Мы играли фрагменты из произведений старинных немецких композиторов. Мы обсуждали философские и этические проблемы. Мы изящно ухаживали за дамами. И острили-необычайно тонко.

Somebody recited a French poem after supper, and we said it was beautiful; and then a lady sang a sentimental ballad in Spanish, and it made one or two of us weep - it was so pathetic.

После ужина кто-то прочитал французское стихотворение, и оно привело нас в восторг; потом одна дама спела чувствительную балладу на испанском языке, и кое-кто из нас даже прослезился, - до того это было трогательно.

And then those two young men got up, and asked us if we had ever heard Herr Slossenn Boschen (who had just arrived, and was then down in the supper-room) sing his great German comic song.

И вдруг вышеупомянутые молодые люди осмелели и спросили, не приходилось ли нам слышать, как герр Слоссен-Бошен (который только что приехал и сидел внизу в столовой) поет одну восхитительную немецкую комическую песенку.

None of us had heard it, that we could remember.

Насколько мы могли припомнить, нам этого слышать не приходилось.

The young men said it was the funniest song that had ever been written, and that, if we liked, they would get Herr Slossenn Boschen, whom they knew very well, to sing it. They said it was so funny that, when Herr Slossenn Boschen had sung it once before the German Emperor, he (the German Emperor) had had to be carried off to bed.

Молодые люди утверждали, что это была самая смешная песенка на свете и что если мы хотим, то они попросят герра Слоссен-Бошена (с которым они хорошо знакомы) спеть нам ее. Это такая смешная песня, говорили они, что, когда герр Слоссен-Бошен спел ее однажды в присутствии германского императора, его (германского императора) пришлось отнести в постель.

They said nobody could sing it like Herr Slossenn Boschen; he was so intensely serious all through it that you might fancy he was reciting a tragedy, and that, of course, made it all the funnier. They said he never once suggested by his tone or manner that he was singing anything funny - that would spoil it. It was his air of seriousness, almost of pathos, that made it so irresistibly amusing.

Они говорили, что никто не поет ее так, как герр Слоссен-Бошен. Во время исполнения он сохраняет такую торжественную серьезность, что можно подумать, будто он читает трагический монолог, и от этого все, конечно, становится еще более уморительным. Они говорили, что вы никогда не могли бы заподозрить ни по его голосу, ни по его поведению, что он пост нечто смешное, - этим он бы все испортил. Именно эта серьезность и даже некоторая торжественность и составляют всю прелесть его исполнения.

We said we yearned to hear it, that we wanted a good laugh; and they went downstairs, and fetched Herr Slossenn Boschen.

Мы сказали, что жаждем его услышать, что нам хочется всласть посмеяться, и они сбегали вниз и привели герра Слоссен-Бошена.

He appeared to be quite pleased to sing it, for he came up at once, and sat down to the piano without another word.

По-видимому, он ничего не имел против того, чтобы спеть, потому что немедленно пришел к нам наверх и, ни слова не говоря, сел за фортепиано.

- Oh, it will amuse you. You will laugh, - whispered the two young men, as they passed through the room, and took up an unobtrusive position behind the Professor's back.

- Ну, он вас сейчас распотешит! Уж вы посмеетесь, - шепнули нам молодые люди, проходя через комнату, чтобы занять скромную позицию за спиной профессора.

Herr Slossenn Boschen accompanied himself. The prelude did not suggest a comic song exactly. It was a weird, soulful air. It quite made one's flesh creep; but we murmured to one another that it was the German method, and prepared to enjoy it.

Герр Слоссен-Бошен аккомпанировал себе сам. Нельзя сказать, что вступление было очень подходящим для комических куплетов. Мелодия была какая-то мрачная и заунывная, от нее пробегали мурашки по коже. Но мы шепнули друг другу, что вот она-немецкая манера смешить, и приготовились ею наслаждаться.

I don't understand German myself. I learned it at school, but forgot every word of it two years after I had left, and have felt much better ever since. Still, I did not want the people there to guess my ignorance; so I hit upon what I thought to be rather a good idea. I kept my eye on the two young students, and followed them. When they tittered, I tittered; when they roared, I roared; and I also threw in a little snigger all by myself now and then, as if I had seen a bit of humour that had escaped the others. I considered this particularly artful on my part.

По-немецки я не понимаю ни слова. Меня учили этому языку в школе, но, окончив ее, я уже через два года начисто все забыл, и с тех пор чувствую себя гораздо лучше. Однако мне очень не хотелось обнаружить мое невежество перед присутствующими. Поэтому я придумал план, показавшийся мне очень остроумным. Я не спускал глаз со студентов и делал то же что они. Они фыркали-и я фыркал, они смеялись-и я смеялся. Кроме того, время от времени я пoзвoлял себе хохотнуть, как если бы только я один заметил какие-то пикантные детали, ускользнувшие от других. Мне казалось это очень ловким приемом.

I noticed, as the song progressed, that a good many other people seemed to have their eye fixed on the two young men, as well as myself. These other people also tittered when the young men tittered, and roared when the young men roared; and, as the two young men tittered and roared and exploded with laughter pretty continuously all through the song, it went exceedingly well.

Я заметил, что во время пения многие из присутствующих, так же как и я, не спускали глаз с юных студентов. Когда студенты фыркали, они тоже фыркали, когда студенты хохотали, они тоже хохотали. А так как во время пения эти молодые люди непрерывно фыркали, хохотали и покатывались со смеху, то все шло наилучшим образом.

And yet that German Professor did not seem happy. At first, when we began to laugh, the expression of his face was one of intense surprise, as if laughter were the very last thing he had expected to be greeted with. We thought this very funny: we said his earnest manner was half the humour. The slightest hint on his part that he knew how funny he was would have completely ruined it all. As we continued to laugh, his surprise gave way to an air of annoyance and indignation, and he scowled fiercely round upon us all (except upon the two young men who, being behind him, he could not see). That sent us into convulsions. We told each other that it would be the death of us, this thing. The words alone, we said, were enough to send us into fits, but added to his mock seriousness - oh, it was too much!

И несмотря на это, немецкий профессор, казалось, был чем-то недоволен. Вначале, когда мы стали смеяться, на его лице отразилось крайнее удивление, как будто он ожидал всего чего угодно, но только не смеха. Нам это показалось очень забавным; мы решили, что в этой его невозмутимой серьезности и заключается самое смешное. Если он чем-нибудь выдаст, что понимает, как это смешно, - пропадет весь эффект. Мы продолжали смеяться, и его удивление сменилось выражением досады и негодования. Он свирепо посмотрел на всех нас (кроме тех двух молодых людей, которых он не мог видеть, потому что они сидели за его спиной). Тут мы чуть не лопнули от смеха. Мы говорили, что эта штука нас уморит. Одних только слов, говорили мы, было бы довольно, чтобы довести нас до судорог, а тут еще эта шутовская серьезность, - нет, это уже слишком.

In the last verse, he surpassed himself. He glowered round upon us with a look of such concentrated ferocity that, but for our being forewarned as to the German method of comic singing, we should have been nervous; and he threw such a wailing note of agony into the weird music that, if we had not known it was a funny song, we might have wept.

Во время исполнения последнего куплета он превзошел самого себя. Он сверкнул на нас таким лютым взглядом, что, не знай мы заранее немецкой манеры петь комические куплеты, мы бы испугались. Между тем он придал своей странной мелодии столько надрывной тоски, что, если бы мы не знали, какая это веселая песенка; мы бы зарыдали.

He finished amid a perfect shriek of laughter. We said it was the funniest thing we had ever heard in all our lives. We said how strange it was that, in the face of things like these, there should be a popular notion that the Germans hadn't any sense of humour. And we asked the Professor why he didn't translate the song into English, so that the common people could understand it, and hear what a real comic song was like.

Он кончил под взрывы страшного хохота. Мы говорили, что в жизни не слышали ничего смешнее. И как только некоторые могут считать, удивлялись мы, что у немцев нет чувства юмора, когда существуют такие песенки. И мы спросили профессора, почему бы ему не перевести эту песенку на английский язык, чтобы все могли ее понимать и узнали бы, наконец, что такое настоящие комические куплеты.

Then Herr Slossenn Boschen got up, and went on awful. He swore at us in German (which I should judge to be a singularly effective language for that purpose), and he danced, and shook his fists, and called us all the English he knew. He said he had never been so insulted in all his life.

И тут Слоссен-Бошен взорвался. Он ругался по-немецки (язык этот, по-моему, как нельзя более пригоден для подобной цели), он приплясывал, он размахивал кулаками, он поносил нас всеми ему известными английскими бранными словами. Он кричал, что никогда в жизни его еще так не оскорбляли.

It appeared that the song was not a comic song at all. It was about a young girl who lived in the Hartz Mountains, and who had given up her life to save her lover's soul; and he died, and met her spirit in the air; and then, in the last verse, he jilted her spirit, and went on with another spirit - I'm not quite sure of the details, but it was something very sad, I know. Herr Boschen said he had sung it once before the German Emperor, and he (the German Emperor) had sobbed like a little child. He (Herr Boschen) said it was generally acknowledged to be one of the most tragic and pathetic songs in the German language.

Выяснилось, что его песня-вовсе не комические куплеты. В ней, видите ли, пелось о юной деве, которая обитала в горах Гарца и которая отдала жизнь ради спасения души своего возлюбленного. Он умер, и их души встретились в заоблачных сферах, а потом, в последней строфе, он обманул ее душу и улизнул с другой душой. Я не ручаюсь за подробности, но это наверняка было что-то очень грустное. Герр Бошен сказал, что он пел эту песню однажды в присутствии германского императора, и он (германский император) рыдал, как малое дитя. Он (герр Бошен) сказал, что эта песня считается одной из самых трагических и трогательных немецких песен.

It was a trying situation for us - very trying. There seemed to be no answer. We looked around for the two young men who had done this thing, but they had left the house in an unostentatious manner immediately after the end of the song.

Мы оказались в ужасном, совершенно ужасном положении. Что тут можно сказать? Мы оглядывались, ища молодых людей, которые сыграли с нами эту шутку, но они незаметно ускользнули, как только пение прекратилось.

That was the end of that party. I never saw a party break up so quietly, and with so little fuss. We never said good-night even to one another. We came downstairs one at a time, walking softly, and keeping the shady side. We asked the servant for our hats and coats in whispers, and opened the door for ourselves, and slipped out, and got round the corner quickly, avoiding each other as much as possible.

Вот как закончился этот вечер. Первый раз в жизни я видел, чтобы гости расходились так тихо и поспешно. Мы даже не простились друг с другом. Мы спускались поодиночке, ступали неслышно и старались держаться неосвещенной стороны лестницы. Мы шепотом просили лакея подать пальто и шляпу, сами открывали дверь, выскальзывали на улицу и быстро сворачивали за угол, по возможности избегая друг друга.

I have never taken much interest in German songs since then.

С тех пор я никогда не проявлял большого интереса к немецким песням.

We reached Sunbury Lock at half-past three. The river is sweetly pretty just there before you come to the gates, and the backwater is charming; but don't attempt to row up it.

Мы добрались до Санберийского шлюза в половине четвертого. У шлюза река очень красива, а отводный канал удивительно живописен, но не вздумайте идти здесь на веслах вверх по течению.

I tried to do so once. I was sculling, and asked the fellows who were steering if they thought it could be done, and they said, oh, yes, they thought so, if I pulled hard. We were just under the little foot-bridge that crosses it between the two weirs, when they said this, and I bent down over the sculls, and set myself up, and pulled.

Однажды я попытался это сделать. Я сидел на веслах и спросил у приятелей, устроившихся на корме, считают ли они осуществимым такое предприятие. Они ответили, что это, безусловно, возможно, если я возьмусь за дело как следует. Мы находились как раз под пешеходным мостиком, перекинутым с одного берега на другой.

I pulled splendidly. I got well into a steady rhythmical swing. I put my arms, and my legs, and my back into it. I set myself a good, quick, dashing stroke, and worked in really grand style. My two friends said it was a pleasure to watch me. At the end of five minutes, I thought we ought to be pretty near the weir, and I looked up. We were under the bridge, in exactly the same spot that we were when I began, and there were those two idiots, injuring themselves by violent laughing. I had been grinding away like mad to keep that boat stuck still under that bridge. I let other people pull up backwaters against strong streams now.

Я собрался с силами и налег на весла. Греб я замечательно. Я сразу вошел в быстрый железный ритм, Я усердствовал руками, ногами и всеми прочими частями тела. Я работал веслами лихо, энергично, мощно. Оба мои товарища говорили, что смотреть на меня - одно удовольствие. Через пять минут я поднял глаза, считая, что мы уже у ворот шлюза. Мы находились под мостом, тютелька в тютельку на том месте, где были вначале, а эти два болвана надрывались от дикого хохота. Как последний дурак я разбивался в лепешку для того, чтобы наша лодка по-прежнему торчала под этим мостом. Нет уж, пусть теперь другие пробуют грести на быстрине против течения.

We sculled up to Walton, a rather large place for a riverside town.

Мы добрались до Уолтона, сравнительно большого прибрежного городка.

As with all riverside places, only the tiniest corner of it comes down to the water, so that from the boat you might fancy it was a village of some half-dozen houses, all told.

Как и во всех прибрежных местечках, к реке выходит только ничтожный уголок города, так что с лодки может показаться, что это всего-навсего деревушка, в которой полдюжины домов.

Windsor and Abingdon are the only towns between London and Oxford that you can really see anything of from the stream. All the others hide round corners, and merely peep at the river down one street: my thanks to them for being so considerate, and leaving the river-banks to woods and fields and water-works.

Между Лондоном и Оксфордом, пожалуй, только Виндзор и Эбингдон можно рассмотреть с реки по-настоящему. Все остальные городки прячутся за углом и только одной какой-нибудь улочкой выглядывают на реку. Поблагодарим их за то, что они так скромны и уступают берега лесам, полям и водопроводным станциям.

Even Reading, though it does its best to spoil and sully and make hideous as much of the river as it can reach, is good-natured enough to keep its ugly face a good deal out of sight.

Даже у Рэдинга, хотя он из кожи вон лезет, чтобы испортить, загадить, изуродовать возможно большую часть берега, хватает великодушия, чтобы скрыть почти всю свою безобразную физиономию.

Caesar, of course, had a little place at Walton - a camp, or an entrenchment, or something of that sort. Caesar was a regular up-river man. Also Queen Elizabeth, she was there, too. You can never get away from that woman, go where you will. Cromwell and Bradshaw (not the guide man, but the King Charles's head man) likewise sojourned here. They must have been quite a pleasant little party, altogether.

У Цезаря, конечно, что-нибудь было около Уолтона: лагерь, укрепление или какая-нибудь другая штука в таком роде. Цезарь был великим любителем подниматься по рекам. Королева Елизавета тоже бывала здесь. От этой женщины вам не отвязаться, где бы вы ни оказались. Жили здесь также Кромвель и Брэдшо (не тот Брэдшо, который возглавляет наших гидов, а тот, который обезглавил нашего короля Карла). Приятная компания, нечего сказать!

There is an iron "scold's bridle" in Walton Church. They used these things in ancient days for curbing women's tongues. They have given up the attempt now. I suppose iron was getting scarce, and nothing else would be strong enough.

В церкви Уолтона показывают железную "узду для сварливых женщин". Такими вещами пользовались в старину для обуздания женских языков. В наше время от подобных опытов отказались. Видимо, железа сейчас не хватает, а всякий другой материал недостаточно прочен.

There are also tombs of note in the church, and I was afraid I should never get Harris past them; but he didn't seem to think of them, and we went on. Above the bridge the river winds tremendously. This makes it look picturesque; but it irritates you from a towing or sculling point of view, and causes argument between the man who is pulling and the man who is steering.

Есть в этой церкви также достойные внимания могилы, и я боялся, что мне будет трудно оторвать от них Гарриса. Но он как будто о них не помышлял, и мы двинулись дальше. Выше моста река становится необычайно извилистой, что делает ее очень живописной, но с точки зрения гребца или человека, тянущего бечеву, - это обстоятельство весьма омрачает жизнь: оно ведет к бесконечным спорам между гребцом и рулевым.

You pass Oatlands Park on the right bank here. It is a famous old place. Henry VIII. stole it from some one or the other, I forget whom now, and lived in it. There is a grotto in the park which you can see for a fee, and which is supposed to be very wonderful; but I cannot see much in it myself. The late Duchess of York, who lived at Oatlands, was very fond of dogs, and kept an immense number. She had a special graveyard made, in which to bury them when they died, and there they lie, about fifty of them, with a tombstone over each, and an epitaph inscribed thereon.

На правом берегу вы видите Оутлэндс-парк. Это знаменитое старинное поместье. Генрих VIII стянул его у кого-то (я уже забыл, у кого именно) и поселился в нем. В парке имеется грот, который за плату можно осмотреть и который стяжал себе громкую славу; однако, на мой взгляд, в нем нет ничего особенного. Покойная герцогиня Йоркская, жившая в Оутлэндсе, обожала собак; у нее было их видимо-невидимо. Когда они околевали, она хоронила их на специальном кладбище, и всего их там покоится около пятидесяти штук, и над каждой собакой-надгробная плита, а на ней-эпитафия.

Well, I dare say they deserve it quite as much as the average Christian does.

Впрочем, мне кажется, что они достойны этого не меньше, чем любой средний христианин.

At "Corway Stakes" - the first bend above Walton Bridge - was fought a battle between Caesar and Cassivelaunus. Cassivelaunus had prepared the river for Caesar, by planting it full of stakes (and had, no doubt, put up a notice-board). But Caesar crossed in spite of this.

У Коруэй-стэйкса-первой излучины выше Уолтонского моста - произошло сражение между Цезарем и Кассивеллауном. Готовясь встретить Цезаря, Кассивеллаун забил в реку множество кольев и, несомненно, прибил к ним доски с запрещением высаживаться. Однако Цезарь, несмотря на это, переправился на другой берег.

You couldn't choke Caesar off that river. He is the sort of man we want round the backwaters now.

Помешать ему перейти реку было невозможно. Цезарь! - вот кого нам не хватает для успешной борьбы с прибрежными землевладельцами.

Halliford and Shepperton are both pretty little spots where they touch the river; but there is nothing remarkable about either of them. There is a tomb in Shepperton churchyard, however, with a poem on it, and I was nervous lest Harris should want to get out and fool round it. I saw him fix a longing eye on the landing-stage as we drew near it, so I managed, by an adroit movement, to jerk his cap into the water, and in the excitement of recovering that, and his indignation at my clumsiness, he forgot all about his beloved graves.

Хэллифорд и Шеппертон со стороны реки тоже очень милы, но ни в том, ни в другом нет ничего интересного. Есть, правда, на шеппертонском кладбище памятник, украшенный стихами, и я очень боялся, как бы Гаррис не вздумал вылезти на берег, чтобы поглазеть на него. Когда мы приблизились к пристани и я увидел, каким жадным взглядом он уставился на нее, я изловчился и сбросил его шапочку в воду. Добывая ее и негодуя на мою неуклюжесть, Гаррис совсем забыл о любезных его сердцу могилах.

At Weybridge, the Wey (a pretty little stream, navigable for small boats up to Guildford, and one which I have always been making up my mind to explore, and never have), the Bourne, and the Basingstoke Canal all enter the Thames together. The lock is just opposite the town, and the first thing that we saw, when we came in view of it, was George's blazer on one of the lock gates, closer inspection showing that George was inside it.

Возле Уэйбриджа река Уэй (славная речушка, по которой лодки могут подниматься до Гилдфорда; одна из тех, которую я давно уже хотел обследовать, да все не могу собраться), река Бурн и Бэзингстокский канал соединяются и все вместе впадают в Темзу. Шлюз находится как раз напротив городка, и первое, что нам бросилось в глаза, когда мы к нему подъехали, был маячивший у одного из створов шлюза свитер Джорджа. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что сам Джордж находится внутри него.

Montmorency set up a furious barking, I shrieked, Harris roared; George waved his hat, and yelled back. The lock-keeper rushed out with a drag, under the impression that somebody had fallen into the lock, and appeared annoyed at finding that no one had.

Монморанси принялся бешено лаять. Я закричал. Гаррис завопил. Джордж стал махать шляпой и заорал нам в ответ. Сторож шлюза выскочил с багром, убежденный, что кто-то свалился в воду, и был очень разочарован, обнаружив, что все благополучно.

George had rather a curious oilskin-covered parcel in his hand. It was round and flat at one end, with a long straight handle sticking out of it.

У Джорджа в руках был довольно странного вида предмет в клеенчатом футляре. Он был круглый и плоский, из него торчала длинная прямая ручка.

- What's that? - said Harris, - a frying-pan?

- Что это у тебя, - спросил Гаррис, - сковорода?

- No, - said George, with a strange, wild look glittering in his eyes, - they are all the rage this season; everybody has got them up the river. It's a banjo.

- Нет, - ответил Джордж, и в глазах его появился какой-то странный, безумный блеск.-Это-последний крик моды. Все, кто проводит отдых на реке, берут его с собой... Это-банджо.

- I never knew you played the banjo! - cried Harris and I, in one breath.

- Понятия не имел, что ты играешь на банджо! - воскликнули мы с Гаррисом в один голос.

- Not exactly, - replied George, - but it's very easy, they tell me; and I've got the instruction book!

- А я и не играю, - ответил Джордж.-Но мне говорили, что это очень просто. Кроме того, я достал самоучитель.

Глава 9

We made George work, now we had got him. He did not want to work, of course; that goes without saying. He had had a hard time in the City, so he explained. Harris, who is callous in his nature, and not prone to pity, said:

Теперь, когда Джордж оказался в наших руках, мы решили запрячь его в работу. Само собой разумеется, работать ему не хотелось. Он говорил, что ему, видите ли, пришлось порядочно потрудиться в Сити. Гаррис, человек по природе черствый и не склонный к состраданию, сказал:

- Ah! and now you are going to have a hard time on the river for a change; change is good for everyone. Out you get!

- Ну что ж! А теперь для разнообразия тебе придется порядочно потрудиться на реке. Разнообразие полезно всем. А ну-ка! Вылезай!

He could not in conscience - not even George's conscience - object, though he did suggest that, perhaps, it would be better for him to stop in the boat, and get tea ready, while Harris and I towed, because getting tea was such a worrying work, and Harris and I looked tired. The only reply we made to this, however, was to pass him over the tow-line, and he took it, and stepped out.

По совести (даже по тому, что называлось совестью у Джорджа ) он не мог возражать, но он заметил, что, может быть, лучше ему остаться в лодке и заняться приготовлением чая, в то время как Гаррис и я будем тянуть бечеву. Потому что, видите ли, приготовление чая - чрезвычайно изнурительный труд, а мы с Гаррисом и так уже достаточно устали. Однако мы, не вдаваясь в дискуссию, вручили ему бечеву, и он взял ее и вылез из лодки.

There is something very strange and unaccountable about a tow-line. You roll it up with as much patience and care as you would take to fold up a new pair of trousers, and five minutes afterwards, when you pick it up, it is one ghastly, soul-revolting tangle.

Странная и непостижимая вещь - бечева. Вы укладываете ее кольцами с таким великим терпением и осторожностью, как если бы вы складывали новые брюки, а через пять минут, когда вы снова берете ее, она уже превратилась в какой-то ужасный, омерзительный клубок.

I do not wish to be insulting, but I firmly believe that if you took an average tow-line, and stretched it out straight across the middle of a field, and then turned your back on it for thirty seconds, that, when you looked round again, you would find that it had got itself altogether in a heap in the middle of the field, and had twisted itself up, and tied itself into knots, and lost its two ends, and become all loops; and it would take you a good half-hour, sitting down there on the grass and swearing all the while, to disentangle it again.

Я не хочу прослыть клеветником, но я твердо уверен, что если взять самую обыкновенную бечеву, вытянуть ее на ровном месте по прямой линии, отвернуться на тридцать секунд, а потом посмотреть на нее снова, то окажется, что она уже умудрилась собраться в кучу, скрутиться, и завязаться узлами, и затерять оба конца, и превратиться в сплошные петли. И вам понадобится добрых полчаса, чтобы, сидя на траве и проклиная все на свете, снова ее распутать.

That is my opinion of tow-lines in general. Of course, there may be honourable exceptions; I do not say that there are not. There may be tow-lines that are a credit to their profession - conscientious, respectable tow-lines - tow-lines that do not imagine they are crochet-work, and try to knit themselves up into antimacassars the instant they are left to themselves. I say there MAY be such tow-lines; I sincerely hope there are. But I have not met with them.

Такой мой взгляд на бечеву вообще. Несомненно, здесь могут встретиться счастливые исключения; я не утверждаю, что их не бывает. Может быть, есть бечевы, являющиеся гордостью своего цеха, - добросовестные порядочные бечевы, которые не воображают, что они дамское рукоделие, и не пытаются сплестись в вязаную салфетку, как только остаются наедине с самими собой. Я говорю, что такие бечевы, может быть, и существуют. Я хочу надеяться, что они бывают. Но я с ними никогда не встречался...

This tow-line I had taken in myself just before we had got to the lock. I would not let Harris touch it, because he is careless. I had looped it round slowly and cautiously, and tied it up in the middle, and folded it in two, and laid it down gently at the bottom of the boat. Harris had lifted it up scientifically, and had put it into George's hand. George had taken it firmly, and held it away from him, and had begun to unravel it as if he were taking the swaddling clothes off a new-born infant; and, before he had unwound a dozen yards, the thing was more like a badly-made door-mat than anything else.

Незадолго до того, как мы подошли к шлюзу, я сам занялся нашей бечевой. Гаррис человек легкомысленный, и я бы не позволил ему даже дотронуться до бечевы. Я смотал ее медленно и осторожно, связал посередине, сложил вдвое и аккуратно положил на дно лодки. Гаррис ловко поднял ее и передал Джорджу. Джордж крепко вцепился в нее и, держа на расстоянии, стал разматывать ее так, как если бы он разворачивал пеленки новорожденного младенца. Но не успел он размотать и десяти ярдов, как вся эта штука стала необыкновенно похожа на плохо сплетенный веревочный половик.

It is always the same, and the same sort of thing always goes on in connection with it. The man on the bank, who is trying to disentangle it, thinks all the fault lies with the man who rolled it up; and when a man up the river thinks a thing, he says it.

Это обычная история, и всегда она кончается одним и тем же. Тот, кто на берегу занимается разматыванием бечевы, совершенно уверен, что во всем виноват тот, кто ее укладывал. А когда человек, плывущий по реке, что-нибудь думает, он сразу это высказывает.

- What have you been trying to do with it, make a fishing-net of it? You've made a nice mess you have; why couldn't you wind it up properly, you silly dummy? - he grunts from time to time as he struggles wildly with it, and lays it out flat on the tow-path, and runs round and round it, trying to find the end.

- Что ты пытался из нее сделать? Рыболовную сеть? Недурной клубочек у тебя получился! Неужели ты не мог свернуть ее как следует, оболтус! - ворчит он, отчаянно сражаясь с бечевой, раскладывая ее на тропинке и топчась вокруг клубка в поисках конца веревки.

On the other hand, the man who wound it up thinks the whole cause of the muddle rests with the man who is trying to unwind it.

С другой стороны, человек, который сматывал ее, уверен, что виноват во всей истории тот, кто пытается ее размотать.

- It was all right when you took it! - he exclaims indignantly. - Why don't you think what you are doing? You go about things in such a slap-dash style. You'd get a scaffolding pole entangled you would!

- Ведь когда ты ее брал, она была в порядке! - негодующе восклицает он. - Надо думать о том, что делаешь. Вечно у тебя все получается черт знает как. Ты даже верстовой столб умудришься завязать узлом, с тебя станется!

And they feel so angry with one another that they would like to hang each other with the thing.

И оба так злятся, что готовы удавить друг друга пресловутой бечевой.

Ten minutes go by, and the first man gives a yell and goes mad, and dances on the rope, and tries to pull it straight by seizing hold of the first piece that comes to his hand and hauling at it.

Проходит минут десять - и вдруг распутывающий бечеву издает страшный вопль и начинает бесноваться. Он топчет веревку, потом в остервенения хватается за первый попавшийся под руку кусок и тянет его к себе.

Of course, this only gets it into a tighter tangle than ever. Then the second man climbs out of the boat and comes to help him, and they get in each other's way, and hinder one another. They both get hold of the same bit of line, and pull at it in opposite directions, and wonder where it is caught. In the end, they do get it clear, and then turn round and find that the boat has drifted off, and is making straight for the weir.

Естественно, что от этого все запутывается еще больше. Тогда его товарищ вылезает из лодки и пытается ему помочь, и они толкаются и мешают друг другу. Оба они хватаются за один и тот же кусок веревки, тянут его в разные стороны и никак не могут донять, почему он не поддается их усилиям. В конце концов все образуется, и тогда они оборачиваются и обнаруживают, что лодку тем временем унесло и она направляется прямехонько к плотине.

This really happened once to my own knowledge. It was up by Boveney, one rather windy morning. We were pulling down stream, and, as we came round the bend, we noticed a couple of men on the bank. They were looking at each other with as bewildered and helplessly miserable expression as I have ever witnessed on any human countenance before or since, and they held a long tow-line between them. It was clear that something had happened, so we eased up and asked them what was the matter.

Однажды я был очевидцем подобной истории. Это произошло утром, немного выше Бовени. Дул свежий ветер. Мы гребли вниз по реке. И вот, когда мы обогнули излучину, мы увидели на берегу двоих людей. Они смотрели друг на друга с выражением такой беспредельной растерянности и уныния, каких я ни до, ни после не встречал на человеческих лицах. Оба держали в руках концы длинной бечевы. Было ясно, что с ними что-то неладно, поэтому мы подгребли к ним и спросили, что произошло.

- Why, our boat's gone off! - they replied in an indignant tone. - We just got out to disentangle the tow-line, and when we looked round, it was gone!

- Нашу лодку унесло, - ответили они негодующе. - Мы вылезли, чтобы распутать бечеву, а когда оглянулись, оказалось, что лодки и след простыл.

And they seemed hurt at what they evidently regarded as a mean and ungrateful act on the part of the boat.

Видимо, они были очень шокировано поведением своей лодки и считали его актом черной неблагодарности.

We found the truant for them half a mile further down, held by some rushes, and we brought it back to them.

Своенравная беглянка нашлась на полмили ниже. Она застряла в камышах, и мы привели ее обратно.

I bet they did not give that boat another chance for a week.

Бьюсь об заклад, что после этого они целую неделю не оставляли ее одну ни на минуту.

I shall never forget the picture of those two men walking up and down the bank with a tow-line, looking for their boat.

Никогда не забуду вида этих двух мужчин, топчущихся на берегу с веревкой в руках и высматривающих свою лодку.

One sees a good many funny incidents up the river in connection with towing. One of the most common is the sight of a couple of towers, walking briskly along, deep in an animated discussion, while the man in the boat, a hundred yards behind them, is vainly shrieking to them to stop, and making frantic signs of distress with a scull. Something has gone wrong; the rudder has come off, or the boat-hook has slipped overboard, or his hat has dropped into the water and is floating rapidly down stream.

Когда лодку тянут бечевой, случаются презабавные истории. Картинка, которую можно наблюдать чаще всего, такова: двое, тянущих бечеву, быстро шагают по берегу, занятые оживленной беседой, тогда как третий в ста ярдах от них тщательно взывает к ним из лодки, умоляя остановиться, и отчаянно сигнализирует веслом о бедствии. У него что-то случилось - выскочил руль, или за борт упал багор, или шляпа полетела в воду и теперь стремительно несется вниз по течению.

He calls to them to stop, quite gently and politely at first.

Он просит их остановиться-сначала спокойно и вежливо.

- Hi! stop a minute, will you? - he shouts cheerily. - I've dropped my hat over-board.

- Эй, остановитесь-ка на минутку! - кричит он весело. - У меня шляпа упала в воду.

Then: "Hi! Tom - Dick! can't you hear?" not quite so affably this time.

Потом уже менее любезно: - Эй, Том, Дик, оглохли вы, что ли?

Then: "Hi! Confound YOU, you dunder-headed idiots! Hi! stop! Oh you - !"

И наконец: - Эй, черт вас подери, болваны вы этакие, стойте! Ах, чтоб вас!..

After that he springs up, and dances about, and roars himself red in the face, and curses everything he knows. And the small boys on the bank stop and jeer at him, and pitch stones at him as he is pulled along past them, at the rate of four miles an hour, and can't get out.

Потом он вскакивает и начинает метаться по лодке, и орет во все горло, и ругается на чем свет стоит. А мальчишки с берега глазеют на него, и издеваются над ним, и швыряют в него камнями, когда он проплывает мимо них со скоростью четырех миль в час, не имея возможности вылезти и задать им трепку.

Much of this sort of trouble would be saved if those who are towing would keep remembering that they are towing, and give a pretty frequent look round to see how their man is getting on. It is best to let one person tow. When two are doing it, they get chattering, and forget, and the boat itself, offering, as it does, but little resistance, is of no real service in reminding them of the fact.

Подобных огорчений можно было бы избежать, если бы те, кто тянет лодку, постоянно помнили, что они тянут лодку, и почаще оглядывались бы на того, кто в ней находится. Лучше, чтоб бечеву тянул один человек. Когда этим занято двое, они принимаются болтать и забывают обо всем на свете, а что касается самой лодки, то она, как ей и полагается, оказывает ничтожное сопротивление и потому не в состоянии напомнить им об их основном занятии.

As an example of how utterly oblivious a pair of towers can be to their work, George told us, later on in the evening, when we were discussing the subject after supper, of a very curious instance.

Вечером, когда мы после ужина рассуждали на эту тему, Джордж рассказал нам прелюбопытную историю, - пример того, до какой невероятной забывчивости могут дойти двое людей, тянущих бечеву.

He and three other men, so he said, were sculling a very heavily laden boat up from Maidenhead one evening, and a little above Cookham lock they noticed a fellow and a girl, walking along the towpath, both deep in an apparently interesting and absorbing conversation. They were carrying a boat-hook between them, and, attached to the boat-hook was a tow-line, which trailed behind them, its end in the water. No boat was near, no boat was in sight. There must have been a boat attached to that tow-line at some time or other, that was certain; but what had become of it, what ghastly fate had overtaken it, and those who had been left in it, was buried in mystery. Whatever the accident may have been, however, it had in no way disturbed the young lady and gentleman, who were towing. They had the boat-hook and they had the line, and that seemed to be all that they thought necessary to their work.

Однажды вечером, рассказывал Джордж, ему и трем его приятелям пришлось подниматься от Мэйденхеда вверх по реке на тяжело нагруженной лодке. Немножко выше Кукэмского щлюза они увидели молодого человека и девушку, которые брели по тропинке, углубленные в какую-то, по-видимому, необычайно интересную и захватывающую беседу. В руках у них был багор, а к багру привязана волочившаяся за ними бечева, конец которой уходил в воду. Лодки поблизости не было, вообще ни одной лодки не было на горизонте. Очевидно, когда-то к этой бечеве была привязана лодка, но что с ней приключилось, какая страшная участь постигла ее и тех, кто в ней оставался, - это было покрыто тайной. Однако, что бы ни произошло с лодкой, ее судьба ни малейшим образом не волновала молодую чету, тянувшую бечеву. У них был багор, у них была веревка, а до остального им не было дела.

George was about to call out and wake them up, but, at that moment, a bright idea flashed across him, and he didn't. He got the hitcher instead, and reached over, and drew in the end of the tow-line; and they made a loop in it, and put it over their mast, and then they tidied up the sculls, and went and sat down in the stern, and lit their pipes.

Джордж хотел было крикнуть и привести их в чувство, но в эту минуту его осенила счастливая мысль, и он удержался. Он схватил багор, наклонился и выудил конец бечевы; он и его товарищи сделали на ней петлю и накинули на свой флагшток, а потом убрали весла, уселись на корме и закурили трубки.

And that young man and young woman towed those four hulking chaps and a heavy boat up to Marlow.

И юная парочка протащила этих четырех дюжих парней и тяжелую лодку до самого Марло.

George said he never saw so much thoughtful sadness concentrated into one glance before, as when, at the lock, that young couple grasped the idea that, for the last two miles, they had been towing the wrong boat. George fancied that, if it had not been for the restraining influence of the sweet woman at his side, the young man might have given way to violent language.

Джордж уверял, что он никогда не видел в человеческом взгляде столько сосредоточенной и задумчивой скорби, как у этих молодых людей, когда, дойдя по шлюза, они поняли, что последние две мили тянули чужую лодку. Джордж считал, что, если бы не облагораживающее влияние любимой женщины, молодой человек дал бы волю языку.

The maiden was the first to recover from her surprise, and, when she did, she clasped her hands, and said, wildly:

Первой пришла в себя барышня. Ломая руки, она воскликнула:

- Oh, Henry, then WHERE is auntie?

- О, Генри, где же, в таком случае, тетушка?

- Did they ever recover the old lady? - asked Harris.

- Ну и как, нашли они в конце концов эту старушку? - спросил Гаррис.

George replied he did not know.

Джордж сказал, что ему это неизвестно.

Another example of the dangerous want of sympathy between tower and towed was witnessed by George and myself once up near Walton. It was where the tow-path shelves gently down into the water, and we were camping on the opposite bank, noticing things in general. By-and-by a small boat came in sight, towed through the water at a tremendous pace by a powerful barge horse, on which sat a very small boy. Scattered about the boat, in dreamy and reposeful attitudes, lay five fellows, the man who was steering having a particularly restful appearance.

Другой случай опасного отсутствия гармонии между влекущим и влекомым довелось однажды наблюдать мне самому вместе с Джорджем около Уолтона. Это было там, где бечевник совсем близко подходит к воде. Мы устроили привал на противоположном берегу и любовались видом. Вдруг на реке появилась лодка.. Она неслась на бечеве, влекомая могучей ломовой лошадью, на которой сидел крохотный мальчуган. Пятеро парней расположились в лодке в мечтательных и безмятежных позах; особенно беззаботный вид был у рулевого.

- I should like to see him pull the wrong line, - murmured George, as they passed. And at that precise moment the man did it, and the boat rushed up the bank with a noise like the ripping up of forty thousand linen sheets. Two men, a hamper, and three oars immediately left the boat on the larboard side, and reclined on the bank, and one and a half moments afterwards, two other men disembarked from the starboard, and sat down among boat-hooks and sails and carpet-bags and bottles. The last man went on twenty yards further, and then got out on his head.

- Вот было бы здорово, если бы он сейчас положил руль не на ту сторону, - прошептал Джордж, когда они проплывали мимо. И в тот же миг это случилось, и лодка наскочила на берег с таким треском, как будто одновременно лопнули на ветру сорок тысяч парусов. Два пассажира, корзина с провизией и три весла тут же вылетели из лодки с левого борта и очутились на берегу; вслед за этим еще два пассажира высадились на берег с правого борта и шлепнулись среди багров, парусов, саквояжей и бутылок. Последний пассажир проехал еще двадцать ярдов и только тогда вылетел на берег головой вперед.

This seemed to sort of lighten the boat, and it went on much easier, the small boy shouting at the top of his voice, and urging his steed into a gallop. The fellows sat up and stared at one another. It was some seconds before they realised what had happened to them, but, when they did, they began to shout lustily for the boy to stop. He, however, was too much occupied with the horse to hear them, and we watched them, flying after him, until the distance hid them from view.

Это, видимо, облегчило лодку, и она помчалась еще быстрее мальчишка гикнул и пустил своего коня вскачь. Пострадавшие пришли в себя и обалдело уставились друг на друга. Лишь через несколько секунд они сообразили, что с ними случилось, а когда сообразили, принялись кричать во все горло мальчишке, чтобы он остановился. Однако он был слишком увлечен своей лошадью, чтобы слышать. Тогда они помчались вслед за ним, и мы с интересом наблюдали эту картину, пока они не скрылись из виду.

I cannot say I was sorry at their mishap. Indeed, I only wish that all the young fools who have their boats towed in this fashion - and plenty do - could meet with similar misfortunes. Besides the risk they run themselves, they become a danger and an annoyance to every other boat they pass. Going at the pace they do, it is impossible for them to get out of anybody else's way, or for anybody else to get out of theirs. Their line gets hitched across your mast, and overturns you, or it catches somebody in the boat, and either throws them into the water, or cuts their face open. The best plan is to stand your ground, and be prepared to keep them off with the butt-end of a mast.

Не могу сказать, что их неудача очень меня огорчила. Более того, я мечтаю, чтобы со всеми безмозглыми юнцами, которые пользуются подобным буксиром (а таких олухов хоть отбавляй), происходили подобные злоключения. Я уже не говорю об опасности, которой они подвергаются сами, но они страшны для всех проходящих судов. Двигаясь таким образом, они никому не могут уступить дорогу, равно как и другие не могут свернуть в сторону. Их бечева налетает на ваш флагшток и переворачивает лодку; а то еще она зацепляет кого-нибудь из пассажиров и либо швыряет его в воду, либо разрезает ему лицо. Лучше всего в таких случаях - не теряться и приготовиться к тому, чтобы отвести их бечеву концом багра.

Of all experiences in connection with towing, the most exciting is being towed by girls. It is a sensation that nobody ought to miss. It takes three girls to tow always; two hold the rope, and the other one runs round and round, and giggles. They generally begin by getting themselves tied up. They get the line round their legs, and have to sit down on the path and undo each other, and then they twist it round their necks, and are nearly strangled. They fix it straight, however, at last, and start off at a run, pulling the boat along at quite a dangerous pace. At the end of a hundred yards they are naturally breathless, and suddenly stop, and all sit down on the grass and laugh, and your boat drifts out to mid-stream and turns round, before you know what has happened, or can get hold of a scull. Then they stand up, and are surprised.

Самые сильные ощущения при буксировке бечевой испытываешь, когда лодку тянут барышни. Слова тут бессильны, это надо пережить. Для того чтобы тянуть бечеву, необходимо не менее трех барышень: две тянут веревку, а третья прыгает вокруг них и заливается смехом. Начинают они обычно с того, что запутываются в веревке. Они обматывают ею ноги, и им приходится усаживаться на тропинкой распутывать друг друга, а потом они заматывают ее вокруг шеи и им грозит удушение. Однако в конце концов они справляются с веревкой и принимаются бежать изо всех сил, ведя лодку на угрожающей скорости. Через каких-нибудь сто ярдов они, естественно, выдыхаются, ни с того ни с сего останавливаются, бросаются на траву и хохочут, а вашу лодку относит на середину реки и начинает вертеть, прежде чем вы успеваете понять, что произошло, и схватиться за весла. Тут они встают и начинают удивляться.

- Oh, look! - they say, - he's gone right out into the middle.

- Глядите-ка, - говорят они, - она уже на самой середине.

They pull on pretty steadily for a bit, after this, and then it all at once occurs to one of them that she will pin up her frock, and they ease up for the purpose, and the boat runs aground.

После этого некоторое время они довольно усердно тянут, но вдруг оказывается, что одной из них необходимо подколоть платье. Они замедляют ход, и лодка благополучно садится на мель.

You jump up, and push it off, and you shout to them not to stop.

Вы вскакиваете, и пытаетесь оттолкнуться, и взываете к девицам, чтобы они не останавливались.

- Yes. What's the matter? - they shout back.

- В чем дело? - кричат они в ответ.

- Don't stop, - you roar.

- Нельзя останавливаться! - надрываетесь вы.

- Don't what?

- Чего нельзя?

- Don't stop - go on - go on!

- Нельзя останавливаться. Идите вперед, идите!

- Go back, Emily, and see what it is they want, - says one; and Emily comes back, and asks what it is.

- Вернись, Эмили, и узнай, чего им надо, - говорит одна из девиц. И Эмили возвращается и спрашивает, что случилось.

- What do you want? - she says; - anything happened?

- В чем дело? - спрашивает она.-Что-нибудь произошло?

- No, - you reply, - it's all right; only go on, you know - don't stop.

- Нет, - отвечаете вы. - Все в порядке, но только идите вперед, не останавливайтесь!

- Why not?

- А почему?

- Why, we can't steer, if you keep stopping. You must keep some way on the boat.

- Когда вы останавливаетесь, мы не можем править. Вы должны следить за тем, чтобы лодка все время была в движении.

- Keep some what?"

- Была в чем?

- Some way - you must keep the boat moving.

- В движении. Лодка все время должна двигаться.

- Oh, all right, I'll tell 'em. Are we doing it all right?

- Ладно, я им передам. А хорошо мы тянем?

- Oh, yes, very nicely, indeed, only don't stop.

- О да, превосходно. Только, ради бога, не останавливайтесь.

- It doesn't seem difficult at all. I thought it was so hard.

- Оказывается, это вовсе не так трудно. А я-то думала, что будет тяжело.

- Oh, no, it's simple enough. You want to keep on steady at it, that's all.

- Ну, конечно, это совсем просто. Только нельзя делать остановок. Вот и все.

- I see. Give me out my red shawl, it's under the cushion.

- Понятно. Дайте мне мою красную шаль. Она под подушкой.

You find the shawl, and hand it out, and by this time another one has come back and thinks she will have hers too, and they take Mary's on chance, and Mary does not want it, so they bring it back and have a pocket-comb instead. It is about twenty minutes before they get off again, and, at the next corner, they see a cow, and you have to leave the boat to chivy the cow out of their way.

Вы находите шаль и отдаете ее, а в это время возвращается другая барышня, которой, видите ли, тоже понадобилась шаль. На всякий случай она берет шаль и для Мэри, но выясняется, что Мэри она вовсе не нужна, поэтому они приносят ее обратно и вместо нее берут гребень. Убив на все это минут двадцать, они, наконец, трогаются с места, но у следующего поворота видят корову - и вам приходится высаживаться из лодки и прогонять корову с дороги.

There is never a dull moment in the boat while girls are towing it.

Одним словом, когда барышни тянут лодку, - соскучиться невозможно.

George got the line right after a while, and towed us steadily on to Penton Hook. There we discussed the important question of camping. We had decided to sleep on board that night, and we had either to lay up just about there, or go on past Staines. It seemed early to think about shutting up then, however, with the sun still in the heavens, and we settled to push straight on for Runnymead, three and a half miles further, a quiet wooded part of the river, and where there is good shelter.

Джордж в конце концов распутал бечеву и без приключений довел нас до Пентон-Хука. Там мы стали обсуждать важный вопрос о ночевке. Мы решили, что проведем эту ночь в лодке. Мы могли располагаться на ночлег либо здесь, в Пентон-Хуке, либо уже где-нибудь за Стэйнзом. Однако рано думать о покое, когда еще светит солнце, и мы решили добраться до Раннимида, находящегося в трех с половиной милях вверх по реке: это тихий лесистый уголок, и там удобно причаливать.

We all wished, however, afterward that we had stopped at Penton Hook. Three or four miles up stream is a trifle, early in the morning, but it is a weary pull at the end of a long day. You take no interest in the scenery during these last few miles. You do not chat and laugh. Every half-mile you cover seems like two. You can hardly believe you are only where you are, and you are convinced that the map must be wrong; and, when you have trudged along for what seems to you at least ten miles, and still the lock is not in sight, you begin to seriously fear that somebody must have sneaked it, and run off with it.

Впрочем, потом мы очень раскаивались, что не остановились в Пентон-Хуке. Сделать три-четыре мили вверх по течению рано утром-сущая ерунда, но в конце трудового дня-это дело не из легких. На протяжении последних нескольких миль вы уже не интересуетесь пейзажем. Вы не болтаете и не смеетесь. Каждая полумиля тянется, как две. Вам не верится, что вы находитесь именно там, где вы находитесь, и вы уверены, что карта врет. Когда вы протащились, как вам кажется, по крайней мере, десять миль, а шлюза все нет как нет, вы начинаете всерьез бояться, что кто-то его стянул и удрал с ним.

I remember being terribly upset once up the river (in a figurative sense, I mean). I was out with a young lady - cousin on my mother's side - and we were pulling down to Goring. It was rather late, and we were anxious to get in - at least SHE was anxious to get in. It was half-past six when we reached Benson's lock, and dusk was drawing on, and she began to get excited then. She said she must be in to supper. I said it was a thing I felt I wanted to be in at, too; and I drew out a map I had with me to see exactly how far it was. I saw it was just a mile and a half to the next lock - Wallingford - and five on from there to Cleeve.

Вспоминаю, как я однажды, катаясь по реке, сел в лужу (конечно, в фигуральном смысле). Я совершал прогулку с одной девицей - моей кузиной с материнской стороны. Мы гребли вниз по течению к Горингу. Было уже довольно поздно, и мы торопились домой (она, во всяком случае, очень торопилась). Когда мы добрались до Бенсонского шлюза, было половина седьмого, уже смеркалось, и кузина начала беспокоиться. Она заявила, что ей во что бы то ни стало нужно вернуться домой к ужину. Я заметил, что тоже испытываю потребность поспеть домой к этому времени. У меня была с собой карта, и я развернул ее, чтобы прикинуть, много ли нам еще осталось. Выяснилось, что до следующего шлюза - Уоллингфордского-осталось ровно полторы мили, а оттуда до Клива - еще пять.

- Oh, it's all right! - I said. - We'll be through the next lock before seven, and then there is only one more, - and I settled down and pulled steadily away.

- Так, понятно, - сказал я. - Мы пройдем этот шлюз к семи часам, и тогда впереди останется всего один шлюз. И я принялся усердно грести.

We passed the bridge, and soon after that I asked if she saw the lock.

Мы миновали мост, и вскоре я спросил мою спутницу, виден ли уже шлюз.

She said no, she did not see any lock; and I said, "Oh!" and pulled on.

Она ответила, что нет, никакого шлюза не видно. И я произнес "гм" и продолжал грести.

Another five minutes went by, and then I asked her to look again.

Прошло еще минут пять, и я попросил ее взглянуть еще разок.

- No, - she said, - I can't see any signs of a lock.

- Нет, - сказала она, - я не вижу никаких признаков шлюза.

- You - you are sure you know a lock, when you do see one? - I asked hesitatingly, not wishing to offend her.

- А вы... вы поймете, что это шлюз, когда увидите его? - спросил я нерешительно, боясь ее обидеть.

The question did offend her, however, and she suggested that I had better look for myself; so I laid down the sculls, and took a view. The river stretched out straight before us in the twilight for about a mile; not a ghost of a lock was to be seen.

Она все-таки обиделась и сказала, чтобы я смотрел сам. Я бросил весла и, повернувшись, стал всматриваться в даль, В сумерках река была видна почти на милю, но шлюз и подумал появляться.

- You don't think we have lost our way, do you? - asked my companion.

- А мы не заблудились? - спросила моя спутница.

I did not see how that was possible; though, as I suggested, we might have somehow got into the weir stream, and be making for the falls.

Я не представлял себе, как бы это могло произойти, однако высказал предположение, что, может быть, мы каким-то образом попали в запруженное русло и нас несет прямо к водопаду.

This idea did not comfort her in the least, and she began to cry. She said we should both be drowned, and that it was a judgment on her for coming out with me.

Такая перспектива ничуть ее не утешила, и она принялась рыдать. Она говорила, что мы оба утонем, и это бог покарал ее за то, что она поехала со мной кататься.

It seemed an excessive punishment, I thought; but my cousin thought not, and hoped it would all soon be over.

Мне такая кара показалась слишком жестокой, но кузина считала ее справедливой и уповала, что скоро всему настанет конец.

I tried to reassure her, and to make light of the whole affair. I said that the fact evidently was that I was not rowing as fast as I fancied I was, but that we should soon reach the lock now; and I pulled on for another mile.

Я пытался ее успокоить и изобразить все совершеннейшим пустяком. Я сказал ей, что дело, по-видимому, в том, что я греб не так быстро, как мне казалось, но что теперь мы скоро доберемся до шлюза. Мы проплыли еще с милю.

Then I began to get nervous myself. I looked again at the map. There was Wallingford lock, clearly marked, a mile and a half below Benson's. It was a good, reliable map; and, besides, I recollected the lock myself. I had been through it twice. Where were we? What had happened to us? I began to think it must be all a dream, and that I was really asleep in bed, and should wake up in a minute, and be told it was past ten.

Тут уж я сам начал беспокоиться. Я снова взглянул на карту. На ней черным по белому был обозначен Уоллингфордский шлюз в полутора милях ниже Бенсонского. Карта была хорошая, надежная; кроме того, я сам отлично помнил этот шлюз. Я дважды проходил его. Где же мы? Что с нами приключилось? Я начал было думать, что все это сон, что я сплю в собственной постели и через минуту проснусь и узнаю, что уже одиннадцатый час.

I asked my cousin if she thought it could be a dream, and she replied that she was just about to ask me the same question; and then we both wondered if we were both asleep, and if so, who was the real one that was dreaming, and who was the one that was only a dream; it got quite interesting.

Я спросил кузину, не кажется ли ей, что это сон, и она ответила, что только что собиралась задать мне тот же вопрос. И тогда мы решили, что, может быть, мы оба спим. Но если так, то кто же из нас действительно спит и видит сон, а кто только снится другому? Дело принимало интересный оборот.

I still went on pulling, however, and still no lock came in sight, and the river grew more and more gloomy and mysterious under the gathering shadows of night, and things seemed to be getting weird and uncanny. I thought of hobgoblins and banshees, and will-o'-the-wisps, and those wicked girls who sit up all night on rocks, and lure people into whirl-pools and things; and I wished I had been a better man, and knew more hymns; and in the middle of these reflections I heard the blessed strains of "He's got 'em on," played, badly, on a concertina, and knew that we were saved.

Между тем я продолжал грести, а шлюз все не появлялся. Среди сгущающихся ночных теней река становилась угрюмой и загадочной, и все вокруг казалось таинственным и жутким. Мне стали приходить на ум всякие домовые, духи, блуждающие огоньки, русалки, которые ночью сидят на скалах и завлекают людей в водовороты, и всякая прочая чертовщина. Я стал сожалеть, что был недостаточно добродетелен, и раскаиваться в том, что знаю слишком мало молитв. И вдруг во время этих размышлений я услышал дивную мелодию "Он разоделся в пух и прах", которую прескверно играли на гармонике, и тут я понял, что мы спасены.

I do not admire the tones of a concertina, as a rule; but, oh! how beautiful the music seemed to us both then - far, far more beautiful than the voice of Orpheus or the lute of Apollo, or anything of that sort could have sounded. Heavenly melody, in our then state of mind, would only have still further harrowed us. A soul-moving harmony, correctly performed, we should have taken as a spirit-warning, and have given up all hope. But about the strains of "He's got 'em on," jerked spasmodically, and with involuntary variations, out of a wheezy accordion, there was something singularly human and reassuring.

Обычно я не прихожу в восторг от звуков гармоники. Но, боже мой, какой пленительной показалась тогда нам обоим эта музыка; куда пленительнее, чем, скажем, голос Орфея или лютня Аполлона. В тогдашнем нашем состоянии какая-нибудь небесная мелодия могла бы только еще больше нас расстроить. Трогательные мелодичные созвучия мы могли бы счесть зовом небес и утратили бы всякую надежду остаться в живых. Но в спотыкающемся мотивчике "Он разоделся в пух и прах", фальшиво наигрываемом на визгливой гармошке, было что-то удивительно теплое и человеческое.

The sweet sounds drew nearer, and soon the boat from which they were worked lay alongside us.

Сладостные звуки становились все слышнее, и вскоре лодка, с которой они раздавались, появилась рядом с нами.

It contained a party of provincial 'Arrys and 'Arriets, out for a moonlight sail. (There was not any moon, but that was not their fault.) I never saw more attractive, lovable people in all my life. I hailed them, and asked if they could tell me the way to Wallingford lock; and I explained that I had been looking for it for the last two hours.

В ней была компания местных кавалеров и девиц, отправившихся прогуляться при луне (никакой луны, правда, не было, но это уж не их вина). Никогда в жизни я не видел более милых и очаровательных людей. Я окликнул их и спросил, не могут ли они указать мне дорогу к Уоллингфордскому шлюзу; я объяснил им, что ищу его уже битых два часа.

- Wallingford lock! - they answered. - Lor' love you, sir, that's been done away with for over a year. There ain't no Wallingford lock now, sir. You're close to Cleeve now. Blow me tight if 'ere ain't a gentleman been looking for Wallingford lock, Bill!

- Уоллингфордский шлюз! - отвечали они.-Да бог с вами, сэр, вот уже больше года, как его упразднили. Уоллингфордский шлюз приказал долго жить, сэр. Вы теперь около Клива. Вот умора, Билл, этот джентльмен ищет Уоллингфордский шлюз!

I had never thought of that. I wanted to fall upon all their necks and bless them; but the stream was running too strong just there to allow of this, so I had to content myself with mere cold-sounding words of gratitude.

То, что шлюза больше нет, мне просто не приходило в голову. Мне хотелось броситься им на шею и расцеловать их. Но течение было слишком быстрым для того, чтобы я мог это осуществить, так что мне пришлось удовлетвориться банальными словами благодарности.

We thanked them over and over again, and we said it was a lovely night, and we wished them a pleasant trip, and, I think, I invited them all to come and spend a week with me, and my cousin said her mother would be so pleased to see them. And we sang the soldiers' chorus out of FAUST, and got home in time for supper, after all.

Мы благодарили их снова и снова и говорили, что сегодня чудный вечер; мы желали им приятной прогулки, и я, если память мне не изменяет, даже пригласил всю компанию погостить у нас с недельку, а моя кузина сказала, что ее мама будет очень рада с ними познакомиться. И мы запели "хор солдат" из "Фауста" и в конце концов поспели домой к ужину.

Глава 10

Harris and I began to think that Bell Weir lock must have been done away with after the same manner. George had towed us up to Staines, and we had taken the boat from there, and it seemed that we were dragging fifty tons after us, and were walking forty miles. It was half-past seven when we were through, and we all got in, and sculled up close to the left bank, looking out for a spot to haul up in.

Мы с Гаррисом уже подумывали о том, не случилось ли что-нибудь в этом роде и с Белл-Уирским шлюзом. Джордж тянул лодку до Стейнза; там мы его сменили, и нам уже стало казаться, что мы прошагали миль сорок, волоча за собой груз тонн в пятьдесят. Мы добрались до места в половине восьмого. Тут все мы уселись в лодку, подгребли к левому берегу и стали высматривать, где бы причалить.

We had originally intended to go on to Magna Charta Island, a sweetly pretty part of the river, where it winds through a soft, green valley, and to camp in one of the many picturesque inlets to be found round that tiny shore. But, somehow, we did not feel that we yearned for the picturesque nearly so much now as we had earlier in the day. A bit of water between a coal-barge and a gas-works would have quite satisfied us for that night. We did not want scenery. We wanted to have our supper and go to bed. However, we did pull up to the point - "Picnic Point," it is called - and dropped into a very pleasant nook under a great elm-tree, to the spreading roots of which we fastened the boat.

Сначала мы думали добраться до острова Великой Хартии Вольностей, - живописного уголка, где река делает излучину, прокладывая себе путь через очаровательную зеленую долину, - и устроить привал в одной из маленьких бухточек, которыми изобилует остров. Но почему-то оказалось, что теперь мы не так уж стремимся к красотам природы, как утром. Для первого ночлега нас бы вполне устроил, скажем, клочок берега между угольной баржей и газовым заводом. У нас не было потребности в живописном пейзаже. Мы хотели поужинать и лечь спать. Тем не менее мы подгребли к мысу, известному под именем "Мыс пикников", и высадились в очень симпатичном местечке, под сенью огромного вяза, к узловатым корням которого и привязали лодку.

Then we thought we were going to have supper (we had dispensed with tea, so as to save time), but George said no; that we had better get the canvas up first, before it got quite dark, and while we could see what we were doing. Then, he said, all our work would be done, and we could sit down to eat with an easy mind.

Мы мечтали скорей поужинать (решив, для сокращения времени, обойтись без чаю), но Джордж воспротивился этому: он сказал, что надо натянуть тент, пока еще не совсем стемнело и можно разглядеть, что к чему. А потом, сказал он, сделав дело, мы со спокойным сердцем займемся едой.

That canvas wanted more putting up than I think any of us had bargained for. It looked so simple in the abstract. You took five iron arches, like gigantic croquet hoops, and fitted them up over the boat, and then stretched the canvas over them, and fastened it down: it would take quite ten minutes, we thought. That was an under-estimate.

Думаю, что никто из нас не подозревал, сколько хлопот может доставить натягивание тента. В теории это выглядело проще простого. Берутся пять железных дуг, - в точности как крокетные воротца, только гораздо больше, - и укрепляются стоймя над лодкой, а поверх них натягивается парусина и прикрепляется внизу, - не такая уж большая премудрость. На всю операцию потребуется, прикинули мы, минут десять. Но мы просчитались.

We took up the hoops, and began to drop them into the sockets placed for them. You would not imagine this to be dangerous work; but, looking back now, the wonder to me is that any of us are alive to tell the tale. They were not hoops, they were demons. First they would not fit into their sockets at all, and we had to jump on them, and kick them, and hammer at them with the boat-hook; and, when they were in, it turned out that they were the wrong hoops for those particular sockets, and they had to come out again.

Мы взяли дуги и начали вставлять их в специальные гнезда. С первого взгляда никак не скажешь, что такое занятие может быть опасным. И, однако, я до сих пор удивляюсь тому, что участники этого дела остались в живых и что есть кому рассказать о происшедшем. Это были не дуги, а сущие дьяволы. Поначалу они никак не хотели влезать в предназначенные для них гнезда, и нам пришлось налегать на них всей своей тяжестью, толкать и заколачивать багром. И когда наконец они стали на место, оказалось, что мы вставили дуги не в те гнезда, для которых они предназначены, и что теперь их нужно выдергивать обратно.

But they would not come out, until two of us had gone and struggled with them for five minutes, when they would jump up suddenly, and try and throw us into the water and drown us. They had hinges in the middle, and, when we were not looking, they nipped us with these hinges in delicate parts of the body; and, while we were wrestling with one side of the hoop, and endeavouring to persuade it to do its duty, the other side would come behind us in a cowardly manner, and hit us over the head.

Но они не желали выдергиваться, и двоим из нас пришлось вступить с ними в борьбу, которая продолжалась минут пять, после чего они неожиданно выскочили, с намерением задать нам встряску, вышвырнуть нас в воду и утопить. Посредине у них были шарниры, и стоило нам отвернуться, как они ухитрялись прищемить нам этими шарнирами самые чувствительные части тела. И пока мы сражались с одним концом дуги, убеждая его выполнить свой долг, - другой конец предательски подкрадывался сзади, чтобы треснуть нас по голове.

We got them fixed at last, and then all that was to be done was to arrange the covering over them. George unrolled it, and fastened one end over the nose of the boat. Harris stood in the middle to take it from George and roll it on to me, and I kept by the stern to receive it. It was a long time coming down to me. George did his part all right, but it was new work to Harris, and he bungled it.

Наконец нам удалось укрепить дуги, - оставалось только натянуть парусину. Джордж раскатал ее и прикрепил одним концом на носу лодки. Гаррис встал посредине, чтобы подхватить парусину, переданную Джорджем, и отправить дальше ко мне, а я изготовился принимать ее на корме. Парусине потребовалось немало времени на то, чтобы добраться до меня. Джордж вполне справился со своей операцией, но для Гарриса это дело было в новинку, и он дал маху.

How he managed it I do not know, he could not explain himself; but by some mysterious process or other he succeeded, after ten minutes of superhuman effort, in getting himself completely rolled up in it.

Как он ухитрился это сделать, я не знаю, да и самой не мог объяснить, - только после десяти минут сверхчеловеческих усилий он, с помощью совершенно загадочных манипуляций, обмотал всю парусину вокруг себя.

He was so firmly wrapped round and tucked in and folded over, that he could not get out. He, of course, made frantic struggles for freedom - the birthright of every Englishman, - and, in doing so (I learned this afterwards), knocked over George; and then George, swearing at Harris, began to struggle too, and got himself entangled and rolled up.

Он был так плотно в нее завернут, и упакован, и закатан, что никак не мог из нее выбраться. Нечего и говорить, что он отчаянно боролся за свободу своей личности, как сделал бы всякий. британец, пользующийся этим благом от рождения, - и в процессе борьбы (это мне стало ясно лишь впоследствии) повалил Джорджа; тут Джордж, ругая Гарриса на чем свет стоит, тоже вступил в бой и сам запеленался в парусину.

I knew nothing about all this at the time. I did not understand the business at all myself. I had been told to stand where I was, and wait till the canvas came to me, and Montmorency and I stood there and waited, both as good as gold. We could see the canvas being violently jerked and tossed about, pretty considerably; but we supposed this was part of the method, and did not interfere.

В тот момент я ни о чем не догадывался. Я вообще понятия не имел о том, что творится. Мне было сказано, что я должен стоять там, куда меня поставили, ждать, когда мне передадут парусину; и вот мы вдвоем с Монморанси стояли и ждали, как паиньки. Мы заметили, что парусина как-то судорожно дергается и здорово брыкается, но полагали, что, видимо, так и надо, что в этом-вся соль, а потому не вмешивались.

We also heard much smothered language coming from underneath it, and we guessed that they were finding the job rather troublesome, and concluded that we would wait until things had got a little simpler before we joined in.

Из-под парусины доносились приглушенные выражения, по которым мы догадывались, что занятие находившихся внутри было не из легких; сделав такое заключение, мы укрепились в решении подождать, пока все образуется, прежде чем самим включиться в работу.

We waited some time, but matters seemed to get only more and more involved, until, at last, George's head came wriggling out over the side of the boat, and spoke up.

Мы ждали довольно долго, но дело, видно, запутывалось все больше и больше. Вдруг над бортом лодки возникла голова Джорджа и заговорила.

It said:

Она сказала:

- Give us a hand here, can't you, you cuckoo; standing there like a stuffed mummy, when you see we are both being suffocated, you dummy!

- У тебя руки отсохли, что ли, раззява? Стоит, как пень, когда мы оба чуть не задохлись! Чертов болван!

I never could withstand an appeal for help, so I went and undid them; not before it was time, either, for Harris was nearly black in the face.

Когда взывают к моему состраданию, я не способен оставаться в стороне; а потому я поспешил на помощь и распутал их, - и отнюдь не преждевременно, так как у Гарриса лицо уже почернело.

It took us half an hour's hard labour, after that, before it was properly up, and then we cleared the decks, and got out supper. We put the kettle on to boil, up in the nose of the boat, and went down to the stern and pretended to take no notice of it, but set to work to get the other things out.

Нам пришлось еще с полчаса зверски поработать, пока тент не был наконец натянут как полагается; потом мы очистили место в лодке и занялись ужином. Мы поставили чайник на спиртовку в носовой части лодки и удалились на корму, делая вид, что не обращаем на него внимания и озабочены совершенно другими делами.

That is the only way to get a kettle to boil up the river. If it sees that you are waiting for it and are anxious, it will never even sing. You have to go away and begin your meal, as if you were not going to have any tea at all. You must not even look round at it. Then you will soon hear it sputtering away, mad to be made into tea.

Это единственный способ заставить чайник закипеть. Если только он заметит, что вы нетерпеливо ждете, чтобы он закипел, - он даже и зашуметь не подумает. Надо отойти и приступить к еде, как будто вы и не собираетесь пить чай. Ни в коем случае не следует оглядываться на чайник, тогда вы скоро услышите, как он фыркает и плюется, отчаянно желая напоить вас чаем.

It is a good plan, too, if you are in a great hurry, to talk very loudly to each other about how you don't need any tea, and are not going to have any. You get near the kettle, so that it can overhear you, and then you shout out, "I don't want any tea; do you, George?" to which George shouts back, "Oh, no, I don't like tea; we'll have lemonade instead - tea's so indigestible." Upon which the kettle boils over, and puts the stove out.

Если вам очень некогда, то неплохо вдобавок громко переговариваться друг с другом о том, что чай вам вовсе не нужен и что вы не помышляете о чаепитии. Вы располагаетесь невдалеке от чайника так, чтобы он мог вас слышать, и громогласно заявляете: "Я не хочу чаю; а ты, Джордж?" Джордж кричит в ответ: "Да ну его, этот чай, выпьем лучше лимонаду, - чай плохо переваривается". После таких слов чайник немедленно начинает кипеть ключом и заливает спиртовку.

We adopted this harmless bit of trickery, and the result was that, by the time everything else was ready, the tea was waiting. Then we lit the lantern, and squatted down to supper.

Мы применили эту невинную хитрость, и в результате, когда другие приготовления к ужину были закончены, чай уже ждал, чтобы мы его выпили. Мы зажгли фонарь и сели ужинать.

We wanted that supper.

Как мы ждали этого мгновения!

For five-and-thirty minutes not a sound was heard throughout the length and breadth of that boat, save the clank of cutlery and crockery, and the steady grinding of four sets of molars. At the end of five-and-thirty minutes, Harris said, "Ah!" and took his left leg out from under him and put his right one there instead.

В течение тридцати пяти минут на всем протяжении лодки от носа до кормы и от одного борта до другого не раздавалось ни звука, если не считать позвякивания посуды и непрерывного чавканья четырех пар челюстей. Через тридцать пять минут Гаррис сказал: "Уф!" - и, вытянув левую ногу, поджал под себя правую.

Five minutes afterwards, George said, "Ah!" too, and threw his plate out on the bank; and, three minutes later than that, Montmorency gave the first sign of contentment he had exhibited since we had started, and rolled over on his side, and spread his legs out; and then I said, "Ah!" and bent my head back, and bumped it against one of the hoops, but I did not mind it. I did not even swear.

Еще через пять минут Джордж тоже сказал: "Уф!"-и швырнул свою миску на берег. Три минуты спустя Монморанси впервые после нашего отъезда выказал признаки примирения с действительностью и повалился на бок, вытянув лапы. А потом я сказал: "Уф!"-и откинулся назад и крепко стукнулся головой об одну из дуг; но это не испортило моего настроения, - я даже не ругнулся.

How good one feels when one is full - how satisfied with ourselves and with the world! People who have tried it, tell me that a clear conscience makes you very happy and contented; but a full stomach does the business quite as well, and is cheaper, and more easily obtained. One feels so forgiving and generous after a substantial and well-digested meal - so noble-minded, so kindly-hearted.

Как хорошо себя чувствуешь, когда желудок полон! Какое при этом ощущаешь довольство самим собой и всем на свете! Чистая совесть, - по крайней мере, так рассказывали мне те, кому случалось испытать, что это такое, - дает ощущение удовлетворенности и счастья, но полный желудок позволяет достичь той же цели с большей легкостью и меньшими издержками. После обильного принятия сытной к удобоваримой пищи чувствуешь в себе столько благородства. и доброты, столько всепрощения и любви к ближнему!

It is very strange, this domination of our intellect by our digestive organs. We cannot work, we cannot think, unless our stomach wills so. It dictates to us our emotions, our passions.

Все-таки странно, насколько наш разум и чувства подчинены органам пищеварения. Нельзя ни работать ни думать, если на то нет согласия желудка. Желудок определяет наши ощущения, наши настроения, наши страсти.

After eggs and bacon, it says, "Work!"

После яичницы с беконом он велит: "Работай!"

After beefsteak and porter, it says, "Sleep!"

После бифштекса и портера он говорит: "Спи!"

After a cup of tea (two spoonsful for each cup, and don't let it stand more than three minutes), it says to the brain, "Now, rise, and show your strength. Be eloquent, and deep, and tender; see, with a clear eye, into Nature and into life; spread your white wings of quivering thought, and soar, a god-like spirit, over the whirling world beneath you, up through long lanes of flaming stars to the gates of eternity!"

После чашки чая (две ложки чая на чашку, настаивать не больше трех минут) он приказывает мозгу: "А ну-ка воспрянь и покажи, на что ты способен. Будь красноречив, и глубок, и тонок; загляни проникновенным взором в тайны природы; простри белоснежные крыла трепещущей мысли и воспари, богоравный дух, над суетным миром, направляя свой путь сквозь сияющие россыпи звезд к вратам вечности".

After hot muffins, it says, "Be dull and soulless, like a beast of the field - a brainless animal, with listless eye, unlit by any ray of fancy, or of hope, or fear, or love, or life."

После горячих сдобных булочек он говорит: "Будь тупым и бездушным, как домашняя скотина, - безмозглым животным с равнодушными глазами, в которых нет ни искры фантазии, надежды, страха и любви".

And after brandy, taken in sufficient quantity, it says, "Now, come, fool, grin and tumble, that your fellow-men may laugh - drivel in folly, and splutter in senseless sounds, and show what a helpless ninny is poor man whose wit and will are drowned, like kittens, side by side, in half an inch of alcohol."

А после изрядной порции бренди он приказывает: "Теперь дурачься, хихикай, пошатывайся, чтобы над тобой могли позабавиться твои ближние; выкидывай глупые штуки, бормочи заплетающимся языком бессвязный вздор и покажи, каким полоумным ничтожеством может стать человек, когда его ум и воля утоплены, как котята, в рюмке спиртного".

We are but the veriest, sorriest slaves of our stomach. Reach not after morality and righteousness, my friends; watch vigilantly your stomach, and diet it with care and judgment. Then virtue and contentment will come and reign within your heart, unsought by any effort of your own; and you will be a good citizen, a loving husband, and a tender father - a noble, pious man.

Мы всего только жалкие рабы нашего желудка. Друзья мои, не поднимайтесь на борьбу за мораль и право! Заботьтесь неусыпно о своем желудке, наполняйте его старательно и обдуманно. И тогда без всяких усилий с вашей стороны в душе вашей воцарятся спокойствие и добродетель; и вы будете добрыми гражданами, любящими супругами, нежными родителями, - словом, достойными и богобоязненными людьми.

Before our supper, Harris and George and I were quarrelsome and snappy and ill-tempered; after our supper, we sat and beamed on one another, and we beamed upon the dog, too. We loved each other, we loved everybody. Harris, in moving about, trod on George's corn. Had this happened before supper, George would have expressed wishes and desires concerning Harris's fate in this world and the next that would have made a thoughtful man shudder.

До ужина Джордж, Гаррис и я были раздражительны, задиристы, сварливы; после ужина мы блаженно улыбались друг другу и нашей собаке. Мы любили друг друга, мы любили весь мир. Гаррис нечаянно наступил Джорджу на мозоль. Случись это до ужина, Джордж высказал бы такие пожелания и надежды касательно будущности Гарриса как на этом, так и на том свете, которые заставили бы содрогнуться человека с воображением.

As it was, he said:

Теперь он сказал всего-навсего:

"Steady, old man; 'ware wheat."

- Полегче, старина! Это моя любимая мозоль.

And Harris, instead of merely observing, in his most unpleasant tones, that a fellow could hardly help treading on some bit of George's foot, if he had to move about at all within ten yards of where George was sitting, suggesting that George never ought to come into an ordinary sized boat with feet that length, and advising him to hang them over the side, as he would have done before supper, now said:

А Гаррис, вместо того чтобы крайне нелюбезным тоном сделать замечание, что трудно не наступить Джорджу на ноги, находясь всего в десяти ярдах от него; вместо того чтобы посоветовать человеку с ногами такой длины никогда не влезать в лодку обычных размеров; вместо того чтобы предложить Джорджу развесить свои ноги по обоим бортам, - вместо этого он просто сказал:

- Oh, I'm so sorry, old chap; I hope I haven't hurt you.

- Ах, дружище, прости, пожалуйста! Надеюсь, тебе не очень больно?

And George said:

И Джордж сказал:

- Not at all, - that it was his fault; and Harris said no, it was his.

- Ни капельки! - и добавил, что сам виноват и просит прощения. А Гаррис возразил, что, наоборот, виноват исключительно он.

It was quite pretty to hear them.

Слушать их было одно удовольствие.

We lit our pipes, and sat, looking out on the quiet night, and talked.

Мы закурили трубки и сидели, любуясь тихой ночью, и разговаривали.

George said why could not we be always like this - away from the world, with its sin and temptation, leading sober, peaceful lives, and doing good. I said it was the sort of thing I had often longed for myself; and we discussed the possibility of our going away, we four, to some handy, well-fitted desert island, and living there in the woods.

Джордж высказал мысль: почему бы нам не остаться навсегда вдали от греховного мира с его пороками и соблазнами, ведя скромную, простую, воздержную жизнь и творя добро. Я сказал, что давно мечтал о чем-нибудь в таком роде. И мы стали раздумывать, не отрешиться ли нам четверым от мира и не обосноваться ли на каком-нибудь удобно расположенном и хорошо обставленном необитаемом острове, чтобы зажить там среди лесов.

Harris said that the danger about desert islands, as far as he had heard, was that they were so damp: but George said no, not if properly drained.

Гаррис заметил, что он слыхал, будто главным недостатком необитаемых островов является сырость; но Джордж возразил, что ничего подобного, если предварительно как следует осушить их, чтобы не бояться промочить ноги.

And then we got on to drains, and that put George in mind of a very funny thing that happened to his father once. He said his father was travelling with another fellow through Wales, and, one night, they stopped at a little inn, where there were some other fellows, and they joined the other fellows, and spent the evening with them.

Тут кто-то из нас заметил, что лучше промочить горло, чем промочить ноги, и в связи с этим Джордж вспомнил одну забавную историю, происшедшую с его отцом. Джордж рассказал, что его отец путешествовал по Уэлсу с приятелем и однажды они остановились на ночь в гостинице, где проживали еще несколько молодых людей, и они (отец Джорджа и его друг) присоединились к этим молодым людям и провели вечер в их обществе.

They had a very jolly evening, and sat up late, and, by the time they came to go to bed, they (this was when George's father was a very young man) were slightly jolly, too.

Компания была веселая, засиделись они допоздна, и когда пришло время отправляться спать, то оказалось, что оба (отец Джорджа был тогда еще зеленым юнцом) изрядно накачались.

They (George's father and George's father's friend) were to sleep in the same room, but in different beds.

Они (отец Джорджа и его приятель) должны были спать в одной комнате с двумя кроватями. Они взяли свечу и поднялись к себе.

They took the candle, and went up. The candle lurched up against the wall when they got into the room, and went out, and they had to undress and grope into bed in the dark. This they did; but, instead of getting into separate beds, as they thought they were doing, they both climbed into the same one without knowing it - one getting in with his head at the top, and the other crawling in from the opposite side of the compass, and lying with his feet on the pillow.

Когда они добрались до своей комнаты, свеча пошатнулась и, наткнувшись на стенку, погасла, так что им предстояло раздеваться и ложиться в постель ощупью. Так они и сделали; но забрались они, сами того не подозревая, в одну и ту же постель, хотя им казалось, что ложатся они в разные; при этом один устроился, как и полагается, головой на подушке, а второй, вползавший на кровать с другой стороны, улегся, водрузив на подушку ноги.

There was silence for a moment, and then George's father said:

На минуту воцарилось молчание; потом отец Джорджа сказал:

- Joe!

- Джо!

- What's the matter, Tom? - replied Joe's voice from the other end of the bed.

- В чем дело, Том? - ответил голос Джо с другого конца кровати.

- Why, there's a man in my bed, - said George's father, - here's his feet on my pillow.

- Послушай! В моей постели уже кто-то есть, - сказал отец Джорджа, - его ноги у меня на подушке.

- Well, it's an extraordinary thing, Tom, - answered the other, - but I'm blest if there isn't a man in my bed, too!

- Подумай, какое странное совпадение, Том, - ответил Джо. - Провалиться мне на месте, если в мою постель тоже кто-то не забрался.

- What are you going to do? - asked George's father.

- Что же ты собираешься делать? - спросил отец Джорджа.

- Well, I'm going to chuck him out, - replied Joe.

- Я? Я собираюсь сбросить этого типа на пол, - ответил Джо.

- So am I, - said George's father, valiantly.

- Я тоже, - храбро заявил отец Джорджа.

There was a brief struggle, followed by two heavy bumps on the floor, and then a rather doleful voice said:

Последовала короткая схватка, закончившаяся двумя полновесными ударами об пол; потом жалобный голос позвал:

- I say, Tom!

- Том, а Том?

- Yes!"

- Ну?

- How have you got on?

- Как твои дела?

- Well, to tell you the truth, my man's chucked me out.

- Знаешь, честно говоря, мой тип сбросил на пол меня!

- So's mine! I say, I don't think much of this inn, do you?

- А мой-меня! Это не гостиница, а черт знает что!

- What was the name of that inn? - said Harris.

- Как называлась гостиница? - спросил Гаррис.

- The Pig and Whistle, - said George.

- "Свинья со свистулькой", - ответил Джордж.

- Why?

- А что?

- Ah, no, then it isn't the same," replied Harris.

- Да нет, значит, это не та, - сказал Гаррис.

- What do you mean? - queried George.

- А почему ты спрашиваешь? - настаивал Джордж.

- Why it's so curious, - murmured Harris, - but precisely that very same thing happened to MY father once at a country inn. I've often heard him tell the tale. I thought it might have been the same inn.

- Видишь ли, какая штука, - пробормотал Гаррис.-Точно такое же приключение случилось и с моим отцом в одной провинциальной гостинице. Я часто слыхал от него этот рассказ. Я подумал, может, это было в той же гостинице?..

We turned in at ten that night, and I thought I should sleep well, being tired; but I didn't. As a rule, I undress and put my head on the pillow, and then somebody bangs at the door, and says it is half-past eight: but, to-night, everything seemed against me; the novelty of it all, the hardness of the boat, the cramped position (I was lying with my feet under one seat, and my head on another), the sound of the lapping water round the boat, and the wind among the branches, kept me restless and disturbed.

Мы улеглись спать в десять часов, и я считал, что благодаря усталости сразу усну; но не тут-то было. Обычно я раздеваюсь и кладу голову на подушку, а потом кто-нибудь барабанит в дверь и кричит, что уже пора вставать; но сегодня, казалось, все было против меня. Новизна обстановки, жесткое дно лодки, служившее мне ложем, неудобная поза (мои ноги были под одной скамейкой, а голова - на другой), плеск воды о лодку и шуршание листвы от порывов ветра - все это отвлекало меня и не давало уснуть.

I did get to sleep for a few hours, and then some part of the boat which seemed to have grown up in the night - for it certainly was not there when we started, and it had disappeared by the morning - kept digging into my spine. I slept through it for a while, dreaming that I had swallowed a sovereign, and that they were cutting a hole in my back with a gimlet, so as to try and get it out. I thought it very unkind of them, and I told them I would owe them the money, and they should have it at the end of the month. But they would not hear of that, and said it would be much better if they had it then, because otherwise the interest would accumulate so. I got quite cross with them after a bit, and told them what I thought of them, and then they gave the gimlet such an excruciating wrench that I woke up.

Все-таки я заснул и проспал несколько часов. Потом какая-то часть лодки, появившаяся только за эту ночь (ибо ее еще не было, когда мы отправлялись в путь, и она исчезла к утру), впилась мне в позвоночник. Некоторое время я все же еще спал, и мне снилось, будто бы я проглотил соверен, и, чтобы его извлечь, в моей спине буравят дырку. Я считал, что. это бестактно, и просил поверить мне в долг и обещал расплатиться в конце месяца. Но меня и слушать не хотели и настаивали на том, чтобы вытащить деньги немедленно, потому что в противном случае нарастут большие проценты. Тут у нас произошла словесная перепалка, и я высказал своим кредиторам все, что о них думал. И тогда они повернули бурав с таким изощренным садизмом, что я проснулся.

The boat seemed stuffy, and my head ached; so I thought I would step out into the cool night-air. I slipped on what clothes I could find about - some of my own, and some of George's and Harris's - and crept under the canvas on to the bank.

В лодке было душно; голова у меня болела. Я решил выйти подышать свежим ночным воздухом. Я натянул на себя оказавшуюся под рукой одежду (кое-что было мое, а кое-что - Джорджа и Гарриса) и выбрался из-под тента на берег.

It was a glorious night. The moon had sunk, and left the quiet earth alone with the stars. It seemed as if, in the silence and the hush, while we her children slept, they were talking with her, their sister - conversing of mighty mysteries in voices too vast and deep for childish human ears to catch the sound.

Ночь была чудесная. Луна уже зашла, оставив притихшую землю наедине со звездами. Казалось, что, пока мы, ее дети, спали, звезды в тишине и в молчании вели беседу с нею, их сестрой, и поверяли ей свои тайны голосами слишком низкими и глубокими для младенческого слуха человека.

They awe us, these strange stars, so cold, so clear. We are as children whose small feet have strayed into some dim-lit temple of the god they have been taught to worship but know not; and, standing where the echoing dome spans the long vista of the shadowy light, glance up, half hoping, half afraid to see some awful vision hovering there.

Они невольно вызывают в нас благоговейный трепет, - эти яркие и холодные, удивительные звезды... Мы похожи на заблудившихся детей, попавших случайно в полуосвещенный храм божества, которое их учили почитать, но которое они до конца не познали; и они стоят под гулким сводом, горящим мириадами призрачных огней, и глядят вверх, надеясь и боясь увидеть некое страшное видение, парящее в вышине.

And yet it seems so full of comfort and of strength, the night. In its great presence, our small sorrows creep away, ashamed. The day has been so full of fret and care, and our hearts have been so full of evil and of bitter thoughts, and the world has seemed so hard and wrong to us. Then Night, like some great loving mother, gently lays her hand upon our fevered head, and turns our little tear-stained faces up to hers, and smiles; and, though she does not speak, we know what she would say, and lay our hot flushed cheek against her bosom, and the pain is gone.

И все же ночь кажется исполненной силы и умиротворенности. Перед ее величием тускнеют и стыдливо прячутся наши маленькие горести. День был полон суеты и волнений, наши души были полны зла и горечи, а мир казался жестоким и несправедливым к нам. И нот Ночь, великая любящая мать, ласково кладет руку на наш пылающий лоб и заставляет нас повернуться к ней заплаканным лицом и улыбается нам; и хотя она безмолвствует, - мы знаем все, что она могла бы нам сказать, и мы прижимаемся горящей щекой к ее груди, и горе наше проходит.

Sometimes, our pain is very deep and real, and we stand before her very silent, because there is no language for our pain, only a moan. Night's heart is full of pity for us: she cannot ease our aching; she takes our hand in hers, and the little world grows very small and very far away beneath us, and, borne on her dark wings, we pass for a moment into a mightier Presence than her own, and in the wondrous light of that great Presence, all human life lies like a book before us, and we know that Pain and Sorrow are but the angels of God.

Порою горе наше поистине глубоко и мучительно, и мы безмолвно стоим перед лицом Ночи, ибо у нашего горя нет слов, а есть только стон. И Ночь полна сострадания к нам. Она не может облегчить нашей боли, но она берет вашу руку в свою, и маленький мир уходит куда-то далеко-далеко и становится совсем крошечным, а мы на темных крыльях Ночи переносимся пред лицо еще более могущественного существа, чем она сама, и вся жизнь человеческая, освещенная сиянием этого существа, лежит перед нами, как открытая книга, и мы понимаем, что горе и страдание- лишь ангелы божьи.

Only those who have worn the crown of suffering can look upon that wondrous light; and they, when they return, may not speak of it, or tell the mystery they know.

Только те, кому было суждено носить в этой жизни мученический венец, могут узреть это неземное сияние; но увидевши его, - возвратясь на землю, не смеют говорить о нем и не могут поведать тайну, которую узнали.

Once upon a time, through a strange country, there rode some goodly knights, and their path lay by a deep wood, where tangled briars grew very thick and strong, and tore the flesh of them that lost their way therein. And the leaves of the trees that grew in the wood were very dark and thick, so that no ray of light came through the branches to lighten the gloom and sadness.

Случилось давным-давно, что несколько прекрасных рыцарей ехали по незнакомой стране, и путь их лежал через дремучий лес, густо заросший колючим кустарником, и стоило кому-нибудь заблудиться в этом лесу, как шипы раздирали ему тело в клочья. А листья деревьев, росших в этом лесу, были такие темные и плотные, что ни один солнечный луч не проникал сквозь ветви, чтобы смягчить мрак и уныние.

And, as they passed by that dark wood, one knight of those that rode, missing his comrades, wandered far away, and returned to them no more; and they, sorely grieving, rode on without him, mourning him as one dead.

И когда они ехали через этот дремучий лес, один из рыцарей отдалился от своих товарищей и уже не вернулся к ним больше; и они, горько сокрушаясь, поехали далее, оплакивая его, как погибшего.

Now, when they reached the fair castle towards which they had been journeying, they stayed there many days, and made merry; and one night, as they sat in cheerful ease around the logs that burned in the great hall, and drank a loving measure, there came the comrade they had lost, and greeted them.

И вот наконец рыцари достигли прекрасного замка, который был целью их странствия; и пробыли они в этом замке много дней и весело там пировали. И как-то вечером, когда сидели они в пиршественном зале перед пылавшими в очаге бревнами и осушали заздравные кубки, растворились двери и вошел рыцарь, потерявшийся в лесу, и поклонился им.

His clothes were ragged, like a beggar's, and many sad wounds were on his sweet flesh, but upon his face there shone a great radiance of deep joy.

Его платье было в лохмотьях, как у нищего, и на теле было много глубоких ран, но лицо его сияло светом великой радости.

And they questioned him, asking him what had befallen him: and he told them how in the dark wood he had lost his way, and had wandered many days and nights, till, torn and bleeding, he had lain him down to die.

И они стали его расспрашивать о том, что с ним случилось. И он рассказал им, как заблудился в дремучем лесу и блуждал много дней и ночей, пока, израненный шипами и истекающий кровью, не упал, готовясь умереть.

Then, when he was nigh unto death, lo! through the savage gloom there came to him a stately maiden, and took him by the hand and led him on through devious paths, unknown to any man, until upon the darkness of the wood there dawned a light such as the light of day was unto but as a little lamp unto the sun; and, in that wondrous light, our way-worn knight saw as in a dream a vision, and so glorious, so fair the vision seemed, that of his bleeding wounds he thought no more, but stood as one entranced, whose joy is deep as is the sea, whereof no man can tell the depth.

И когда он был уже на пороге смерти, - в глухом мраке подошла к нему величавая дева и взяла его за руку и повела его неведомыми тропами, и вот над мраком чащи засиял лучезарный свет, пред которым дневной свет был как лампада перед солнцем. И в этом дивном сиянии явилось измученному рыцарю, словно во сне, некое видение; и столь ослепительно прекрасным было это видение, что рыцарь, забыв о своих тяжких ранах, стоял словно зачарованный, и радость его была глубокой, как море, глубины которого не измерил еще никто.

And the vision faded, and the knight, kneeling upon the ground, thanked the good saint who into that sad wood had strayed his steps, so he had seen the vision that lay there hid.

И видение исчезло; и рыцарь преклонил колени и возблагодарил святую, бывшую его путеводительницей в этом мрачном лесу и давшую ему узреть сокрытое в чаще видение.

And the name of the dark forest was Sorrow; but of the vision that the good knight saw therein we may not speak nor tell.

И дремучий лес этот зовется Скорбью. Но о видении, которое явилось там прекрасному рыцарю, мы не смеем рассказывать, не можем поведать.

Глава 11

I woke at six the next morning; and found George awake too. We both turned round, and tried to go to sleep again, but we could not. Had there been any particular reason why we should not have gone to sleep again, but have got up and dressed then and there, we should have dropped off while we were looking at our watches, and have slept till ten. As there was no earthly necessity for our getting up under another two hours at the very least, and our getting up at that time was an utter absurdity, it was only in keeping with the natural cussedness of things in general that we should both feel that lying down for five minutes more would be death to us.

На следующее утро я проснулся в шесть часов и обнаружил, что Джордж тоже не спит. Мы поворочались с боку на бок и попытались снова уснуть, однако из этого ничего не вышло. Если бы по каким-нибудь особым причинам нам было необходимо немедленно встать и одеться, мы, конечно, уснули бы мертвым сном, едва взглянув на часы, и проспали бы до десяти. Но поскольку нам еще добрых два часа было абсолютно нечего делать и такое раннее пробуждение не имело ни малейшего смысла, то мы оба, вопреки рассудку, но в полном соответствии с общей извращенностью человеческой натуры, почувствовали, что умрем на месте, если пролежим еще хоть пять минут.

George said that the same kind of thing, only worse, had happened to him some eighteen months ago, when he was lodging by himself in the house of a certain Mrs. Gippings. He said his watch went wrong one evening, and stopped at a quarter-past eight. He did not know this at the time because, for some reason or other, he forgot to wind it up when he went to bed (an unusual occurrence with him), and hung it up over his pillow without ever looking at the thing.

Джордж рассказал, что нечто подобное - только еще хуже - случилось с ним полтора года назад, когда он жил на квартире у некой миссис Гиппингс. Однажды вечером его часы испортились и остановились на четверти девятого. Он не заметил этого, потому что, ложась спать, забыл их завести (случай в его жизни весьма редкий), и повесил у изголовья кровати, даже не взглянув на циферблат.

It was in the winter when this happened, very near the shortest day, and a week of fog into the bargain, so the fact that it was still very dark when George woke in the morning was no guide to him as to the time. He reached up, and hauled down his watch. It was a quarter-past eight.

Все это происходило зимой, дни стояли очень короткие, и к тому же всю неделю над городом висел непроницаемый туман: поэтому, когда Джордж проснулся утром, темнота кругом еще не служила указанием на время. Он приподнялся и снял с гвоздя часы. Они показывали четверть девятого.

- Angels and ministers of grace defend us! - exclaimed George, - and here have I got to be in the City by nine. Why didn't somebody call me? Oh, this is a shame!

- Святители небесные, выручайте! - воскликнул Джордж. - К девяти я должен быть в Сити. Почему меня никто не разбудил? Что за безобразие!

And he flung the watch down, and sprang out of bed, and had a cold bath, and washed himself, and dressed himself, and shaved himself in cold water because there was not time to wait for the hot, and then rushed and had another look at the watch.

И тут он швыряет часы, и вскакивает с постели, и принимает холодную ванну, и моется, и одевается, и бреется без горячей воды, так как греть ее некогда и затем вновь кидается к часам.

Whether the shaking it had received in being thrown down on the bed had started it, or how it was, George could not say, but certain it was that from a quarter-past eight it had begun to go, and now pointed to twenty minutes to nine.

То ли от сотрясения, полученного ими, когда они шлепнулись на кровать, то ли по какой-нибудь другой причине, неясной самому Джорджу, только часы, застывшие на четверти девятого, пошли и теперь показывали уже без двадцати девять.

George snatched it up, and rushed downstairs. In the sitting-room, all was dark and silent: there was no fire, no breakfast. George said it was a wicked shame of Mrs. G., and he made up his mind to tell her what he thought of her when he came home in the evening. Then he dashed on his great-coat and hat, and, seizing his umbrella, made for the front door. The door was not even unbolted. George anathematized Mrs. G. for a lazy old woman, and thought it was very strange that people could not get up at a decent, respectable time, unlocked and unbolted the door, and ran out.

Джордж схватил их и сбежал по лестнице. Внизу, в гостиной, было темно и тихо: ни огня в камине, ни завтрака на столе. Это было невиданное безобразие со стороны миссис Г., и Джордж твердо решил, что вечером, по возвращений домой, выскажет ей свое мнение на этот счет. Пока же он напялил пальто, нахлобучил шляпу, сунул под мышку зонтик и бросился к выходу. Дверь была еще на крюке. Джордж предал анафеме всех ленивых старух вообще и миссис Г. в частности и, удивляясь, что в такой поздний, неподобающий для порядочных англичан час все в доме спят, откинул крюк, отпер дверь и выскочил на улицу.

He ran hard for a quarter of a mile, and at the end of that distance it began to be borne in upon him as a strange and curious thing that there were so few people about, and that there were no shops open. It was certainly a very dark and foggy morning, but still it seemed an unusual course to stop all business on that account. HE had to go to business: why should other people stop in bed merely because it was dark and foggy!

Он резво пробежал с четверть мили, и лишь к концу этой дистанции ему показалось странным и непонятным, что на улицах так мало народу, а лавки заперты. Конечно, утро было очень мрачное и туманное, но это еще не основание, чтобы замерла вся деловая жизнь. Ему-то ведь приходится идти на работу, - почему же другие валяются в постели из-за таких пустяков, как туман и темень?

At length he reached Holborn. Not a shutter was down! not a bus was about! There were three men in sight, one of whom was a policeman; a market-cart full of cabbages, and a dilapidated looking cab. George pulled out his watch and looked at it: it was five minutes to nine! He stood still and counted his pulse. He stooped down and felt his legs. Then, with his watch still in his hand, he went up to the policeman, and asked him if he knew what the time was.

Наконец он добрался до Холборна. Ни единого омнибуса, ни одного открытого ставня! И ни души вокруг, если не считать трех человек: полисмена, зеленщика с тележкой и возницы обшарпанного кеба. Джордж вытащил часы и воззрился на них: без пяти девять! Он остановился и сосчитал свой пульс. Он нагнулся и ущипнул себя за ногу. Потом, с часами в руке, подошел к полисмену и спросил, который час.

- What's the time?" said the man, eyeing George up and down with evident suspicion; "why, if you listen you will hear it strike."

- Который час? - переопросил тот, окидывая Джорджа откровенно подозрительным взглядом. - А вот послушайте и сосчитайте, сколько пробьет.

George listened, and a neighbouring clock immediately obliged.

Джордж прислушался, и башенные часы по соседству не заставили себя ждать.

- But it's only gone three! - said George in an injured tone, when it had finished.

- Как, всего три? - возмутился Джордж, когда удары затихли.

- Well, and how many did you want it to go? - replied the constable.

- Ну и что ж? А вам сколько нужно? - ответил констебль.

- Why, nine, - said George, showing his watch.

- Девять, разумеется, - заявил Джордж, предъявляя часы.

- Do you know where you live? - said the guardian of public order, severely.

- А вы помните, на какой улице живете? - строго вопросил блюститель общественного порядка.

George thought, and gave the address.

Джордж подумал и сообщил свой адрес.

- Oh! that's where it is, is it? - replied the man, - well, you take my advice and go there quietly, and take that watch of yours with you; and don't let's have any more of it.

- Ах, вот оно что, - сказал полисмен. - Ну так послушайтесь моего совета: спрячьте подальше ваши часы да идите себе подобру-поздорову домой. А дурака валять тут нечего.

And George went home again, musing as he walked along, and let himself in.

И Джордж в полном недоумении поплелся домой.

At first, when he got in, he determined to undress and go to bed again; but when he thought of the redressing and re-washing, and the having of another bath, he determined he would not, but would sit up and go to sleep in the easy-chair.

Вернувшись к себе, он решил было раздеться и опять лечь в постель, но, вспомнив, что придется снова одеваться, и снова бриться, и снова принимать ванну, предпочел устроиться в кресле и там поспать.

But he could not get to sleep: he never felt more wakeful in his life; so he lit the lamp and got out the chess-board, and played himself a game of chess. But even that did not enliven him: it seemed slow somehow; so he gave chess up and tried to read. He did not seem able to take any sort of interest in reading either, so he put on his coat again and went out for a walk.

Но уснуть он не мог: никогда в жизни он не чувствовал себя таким бодрым. Он зажег лампу, достал шахматную доску и стал играть с самим собой в шахматы, но даже это занятие не воодушевило его; время тянулось слишком медленно. Тогда он бросил шахматы и попытался читать. Убедившись, что читать ему совершенно не хочется, он снова надел пальто и вышел прогуляться.

It was horribly lonesome and dismal, and all the policemen he met regarded him with undisguised suspicion, and turned their lanterns on him and followed him about, and this had such an effect upon him at last that he began to feel as if he really had done something, and he got to slinking down the by-streets and hiding in dark doorways when he heard the regulation flip-flop approaching.

Улицы были так пустынны и мрачны, а все встречные полисмены осматривали его с таким нескрываемым подозрением и так далеко провожали лучами своих фонариков, что ему стало казаться, будто он вправду что-то натворил, и он начал прятаться в переулках и укрываться в темных подворотнях, как только издали доносилось мерное "топ-топ" служителей закона.

Of course, this conduct made the force only more distrustful of him than ever, and they would come and rout him out and ask him what he was doing there; and when he answered, "Nothing," he had merely come out for a stroll (it was then four o'clock in the morning), they looked as though they did not believe him, and two plain-clothes constables came home with him to see if he really did live where he had said he did. They saw him go in with his key, and then they took up a position opposite and watched the house.

Разумеется, подобный образ действия не вызвал у полисменов прилива доверия: они извлекли Джорджа из очередной подворотни и спросили, что он там делает. Когда же он ответил "ничего" и добавил, что просто вышел подышать воздухом (это было в четыре часа утра), ему почему-то не поверили и двое полицейских в штатском проводили его до самого дома, чтобы выяснить, действительно ли он живет там, где говорит, что живет. Они посмотрели, как он открывает дверь своим ключом, подождали, пока он войдет, потом расположились на противоположной стороне улицы и стали наблюдать за домом.

He thought he would light the fire when he got inside, and make himself some breakfast, just to pass away the time; but he did not seem able to handle anything from a scuttleful of coals to a teaspoon without dropping it or falling over it, and making such a noise that he was in mortal fear that it would wake Mrs. G. up, and that she would think it was burglars and open the window and call "Police!" and then these two detectives would rush in and handcuff him, and march him off to the police-court.

Придя домой, Джордж решил разжечь камня и, чтобы убить время, собственноручно приготовить себе завтрак, но за что он ни брался-за ведерко из-под угля или за чайную ложку, - он все опрокидывал и все ронял. Поднялся такой грохот, что он чуть не умер со страху, представляя себе, как миссис Г. вскакивает с постели, вообразив, что к ней забрались воры, и как она открывает окно и визжит: "Полиция!" - и как вышеупомянутые сыщики врываются в дом, надевают на него наручники и волокут в полицейский участок.

He was in a morbidly nervous state by this time, and he pictured the trial, and his trying to explain the circumstances to the jury, and nobody believing him, and his being sentenced to twenty years' penal servitude, and his mother dying of a broken heart. So he gave up trying to get breakfast, and wrapped himself up in his overcoat and sat in the easy-chair till Mrs. G came down at half-past seven.

К этому времени нервы у Джорджа были так взвинчены, что ему уже мерещилось и судебное заседание, и безуспешные попытки растолковать присяжным обстоятельства дела, и всеобщее недоверие, и приговор, осуждающий его на двадцать лет каторжных работ, и смерть его убитой горем матери. Тут он отказался от намерения приготовить себе завтрак, закутался в пальто и просидел в кресле до тех пор, пока в половине восьмого не появилась миссис Г.

He said he had never got up too early since that morning: it had been such a warning to him.

Джордж сказал, что с тех пор никогда не просыпался раньше времени; эта история послужила ему хорошим уроком.

We had been sitting huddled up in our rugs while George had been telling me this true story, and on his finishing it I set to work to wake up Harris with a scull. The third prod did it: and he turned over on the other side, and said he would be down in a minute, and that he would have his lace-up boots. We soon let him know where he was, however, by the aid of the hitcher, and he sat up suddenly, sending Montmorency, who had been sleeping the sleep of the just right on the middle of his chest, sprawling across the boat.

Пока Джордж рассказывал мне свою правдивую повесть, мы оба сидели, завернувшись в пледы. Как только он кончил, я принялся за дело: вооружился веслом и начал будить Гарриса. Я ткнул его всего три раза, но этого оказалось достаточно: он повернулся на другой бок и пробормотал, что сию минуту спустится в столовую, только пусть принесут его штиблеты. Пришлось с помощью багра напомнить ему, где он находится, и тогда он вскочил, а Монморанси, спавший у него на груди сном праведника, полетел кувырком и растянулся поперек лодки.

Then we pulled up the canvas, and all four of us poked our heads out over the off-side, and looked down at the water and shivered.

Потом мы приподняли брезент, все четверо высунули наружу носы, поглядели на реку и затряслись мелкой дрожью.

The idea, overnight, had been that we should get up early in the morning, fling off our rugs and shawls, and, throwing back the canvas, spring into the river with a joyous shout, and revel in a long delicious swim.

Накануне вечером мы предвкушали, как проснемся чуть свет, сбросим пледы и одеяла, скатаем брезент, кинемся в воду и предадимся долгой, упоительной оргии купанья, оглашая воздух восторженными кликами.

Somehow, now the morning had come, the notion seemed less tempting. The water looked damp and chilly: the wind felt cold.

Но вот настало утро, и эта перспектива почему-то представилась нам совсем не такой соблазнительной. Вода казалась слишком мокрой и холодной, а ветер пронизывал насквозь.

- Well, who's going to be first in? - said Harris at last.

- Ну, кто первый? - выдавил из себя Гаррис.

There was no rush for precedence. George settled the matter so far as he was concerned by retiring into the boat and pulling on his socks. Montmorency gave vent to an involuntary howl, as if merely thinking of the thing had given him the horrors; and Harris said it would be so difficult to get into the boat again, and went back and sorted out his trousers.

Наплыва желающих не было. Что касается Джорджа, то он решил дело просто: скрылся в лодке и стал натягивать носки. Монморансй невольно начал подвывать, - видимо, испытывая глубочайший ужас при одной лишь мысли о купанье. Гаррис же пробурчал, что потом будет чертовски трудно взобраться в лодку. Затем он спрятался под брезент и занялся поисками своих штанов.

I did not altogether like to give in, though I did not relish the plunge. There might be snags about, or weeds, I thought. I meant to compromise matters by going down to the edge and just throwing the water over myself; so I took a towel and crept out on the bank and wormed my way along on to the branch of a tree that dipped down into the water.

Вообще говоря, идти на попятный не в моих правилах, но и нырять мне тоже не хотелось. Еще, чего доброго, напорешься на корягу или увязнешь в иле. Поэтому я решился на компромисс: выйти на берег и просто обтереться холодной водой. Я взял полотенце, вылез из лодки, подошел к большому дереву и начал карабкаться по суку, нависшему над рекой.

It was bitterly cold. The wind cut like a knife. I thought I would not throw the water over myself after all. I would go back into the boat and dress; and I turned to do so; and, as I turned, the silly branch gave way, and I and the towel went in together with a tremendous splash, and I was out mid-stream with a gallon of Thames water inside me before I knew what had happened.

Было зверски холодно. Дул пронзительный ледяной ветер. У меня сразу пропала охота обтираться. Мне захотелось вернуться в лодку и одеться, и я уже собирался это сделать, но пока я собирался, дурацкий сук подломился, я и мое полотенце с оглушительным всплеском шлепнулись в реку, и я, с галлоном воды в желудке, очутился на середине Темзы раньше, чем сообразил, что, собственно, произошло.

- By Jove! old J.'s gone in, - I heard Harris say, as I came blowing to the surface. "I didn't think he'd have the pluck to do it. Did you?

- Ух ты! Старина Джей все-таки отважился! - воскликнул Гаррис, и это было первое, что я услышал, когда всплыл на поверхность. - Вот уж не думал, что у него хватит духу! А ты, Джордж?

- Is it all right? - sung out George.

- Ну, как там, ничего? - крикнул Джордж.

- Lovely, - I spluttered back. - You are duffers not to come in. I wouldn't have missed this for worlds. Why won't you try it? It only wants a little determination.

- Роскошно! - прохрипел я, пуская пузыри. - Вы просто олухи, что не хотите купаться. Ни за что на свете не упустил бы такого случая. Почему вам не попробовать? Будьте мужчинами, решайтесь!

But I could not persuade them.

Но убедить их мне не удалось.

Rather an amusing thing happened while dressing that morning. I was very cold when I got back into the boat, and, in my hurry to get my shirt on, I accidentally jerked it into the water. It made me awfully wild, especially as George burst out laughing. I could not see anything to laugh at, and I told George so, and he only laughed the more. I never saw a man laugh so much. I quite lost my temper with him at last, and I pointed out to him what a drivelling maniac of an imbecile idiot he was; but he only roared the louder. And then, just as I was landing the shirt, I noticed that it was not my shirt at all, but George's, which I had mistaken for mine; whereupon the humour of the thing struck me for the first time, and I began to laugh. And the more I looked from George's wet shirt to George, roaring with laughter, the more I was amused, and I laughed so much that I had to let the shirt fall back into the water again.

Во время одевания случилось презабавное происшествие. Когда я наконец влез в лодку, у меня зуб на зуб не попадал, и я так спешил натянуть рубашку, что впопыхах уронил ее в воду. Я пришел в дикую ярость, особенно когда Джордж расхохотался. По-моему, ничего смешного тут не было, и я сказал об этом Джорджу, но он захохотал еще пуще. Отродясь не видел, чтобы человек так веселился. В. конце концов я потерял терпение и сообщил ему, что он полоумный маньяк и жалкий идиот, но он ржал все громче и громче. И вот, выудив рубашку из воды, я вдруг обнаружил, что рубашка-то вовсе не моя, а Джорджа, и что я по ошибке схватил ее вместо своей; тут я впервые оценил комизм положения, и теперь уже начал смеяться сам. И чем дольше я смотрел на помиравшего со смеху Джорджа, тем больше веселился и под конец начал хохотать так, что злополучная рубашка опять полетела в воду.

- Ar'n't you - you - going to get it out? - said George, between his shrieks.

- Что же ты... что же ты... не вытаскиваешь ее? - спросил Джордж, давясь от смеха.

I could not answer him at all for a while, I was laughing so, but, at last, between my peals I managed to jerk out:

Я так смеялся, что сперва слова не мог сказать, но потом все-таки выговорил:

- It isn't my shirt - it's YOURS!

- Да это же не моя рубашка... Это твоя!

I never saw a man's face change from lively to severe so suddenly in all my life before.

Мне в жизни не доводилось видеть столь быстрой смены выражений на человеческом лице - от бурного веселья к мрачному негодованию.

- What! - he yelled, springing up. - You silly cuckoo! Why can't you be more careful what you're doing? Why the deuce don't you go and dress on the bank? You're not fit to be in a boat, you're not. Gimme the hitcher.

- Что?! - заорал Джордж, вскакивая. - Остолоп несчастный! Не можешь ты быть поосторожнее, что ли? Какого черта ты не пошел одеваться на берег? Такому разине не место в лодке! Давай сюда багор!

I tried to make him see the fun of the thing, but he could not. George is very dense at seeing a joke sometimes.

Тщетно пытался я обратить его внимание на смешную сторону этого происшествия. Джордж порою бывает чертовски туп и не понимает шуток.

Harris proposed that we should have scrambled eggs for breakfast. He said he would cook them. It seemed, from his account, that he was very good at doing scrambled eggs. He often did them at picnics and when out on yachts. He was quite famous for them. People who had once tasted his scrambled eggs, so we gathered from his conversation, never cared for any other food afterwards, but pined away and died when they could not get them.

Гаррис предложил сделать на завтрак яичницу болтунью. Он сказал, что сам ее приготовит. Судя по его словам, он был великим специалистом по части яичниц. Он много раз готовил их на пикниках и во время прогулок на яхтах. Он был чемпионом по яичницам. Он дал нам понять, что люди, которые хоть раз попробовали его яичницу, навеки теряли вкус ко всякой другой пище, а впоследствии чахли и умирали, если не могли вновь получить это блюдо.

It made our mouths water to hear him talk about the things, and we handed him out the stove and the frying-pan and all the eggs that had not smashed and gone over everything in the hamper, and begged him to begin.

Дошло до того, что у нас потекли слюнки от его рассказов, и тогда мы приволокли ему спиртовку и сковородку, и все яйца, которые еще не успели разбиться и испакостить содержимое нашей корзинки и стали умолять его приступить к делу.

He had some trouble in breaking the eggs - or rather not so much trouble in breaking them exactly as in getting them into the frying-pan when broken, and keeping them off his trousers, and preventing them from running up his sleeve; but he fixed some half-a-dozen into the pan at last, and then squatted down by the side of the stove and chivied them about with a fork.

Ему пришлось немало потрудиться, чтобы разбить яйца; собственно говоря, трудность состояла не в том, чтобы их разбить, а в том, чтобы удержать их при этом на должном расстоянии от штанов и вылить, по возможности, именно на сковородку, а не в рукава. Все же в конце концов с полдесятка яиц каким-то образом попали куда следует, и Гаррису удалось, присев тут же на корточки, взбить их вилкой.

It seemed harassing work, so far as George and I could judge. Whenever he went near the pan he burned himself, and then he would drop everything and dance round the stove, flicking his fingers about and cursing the things. Indeed, every time George and I looked round at him he was sure to be performing this feat. We thought at first that it was a necessary part of the culinary arrangements.

Насколько мы с Джорджем могли судить, это была мучительная работа. Стоило Гаррису приблизиться к сковородке, как он тотчас же обжигался, ронял все, что держал в руках, и принимался плясать вокруг спиртовки, дуя на пальцы и ругаясь последними словами. Оглядываясь на него, мы с Джорджем всякий раз видели, как он проделывает эти манипуляции. Сперва мы даже приняли их за какие-то особые приемы кулинарного искусства.

We did not know what scrambled eggs were, and we fancied that it must be some Red Indian or Sandwich Islands sort of dish that required dances and incantations for its proper cooking. Montmorency went and put his nose over it once, and the fat spluttered up and scalded him, and then he began dancing and cursing. Altogether it was one of the most interesting and exciting operations I have ever witnessed. George and I were both quite sorry when it was over.

Мы ведь понятия не имели о яичнице-болтунье и считали, что это какое-нибудь блюдо краснокожих индейцев или туземцев Сандвичевых островов и что его всегда готовят в сопровождении заклинаний и ритуальных плясок. Монморанси тоже заинтересовался, подошел и сунул нос в сковородку, но его тут же обожгло брызгами масла, и он, в свою очередь, принялся плясать и браниться. В общем, это было одно из самых интересных и волнующих зрелищ, какие я когда-либо видел. Мы с Джорджем страшно жалели, что оно так быстро кончилось.

The result was not altogether the success that Harris had anticipated. There seemed so little to show for the business. Six eggs had gone into the frying-pan, and all that came out was a teaspoonful of burnt and unappetizing looking mess.

Ожидания Гарриса не вполне оправдались. Плоды его трудов были так жалки, что о них не стоит и говорить. Из пяти попавших на сковородку яиц получилась одна чайная ложка подгоревшего, неаппетитного месива.

Harris said it was the fault of the frying-pan, and thought it would have gone better if we had had a fish-kettle and a gas-stove; and we decided not to attempt the dish again until we had those aids to housekeeping by us.

Гаррис сказал, что во всем виновата сковорода. Он уверял, что болтунья получилась бы куда вкуснее, будь у нас газовая плита и таз для варенья. И мы решили не готовить этого блюда, пока не обзаведемся упомянутыми кухонными приборами.

The sun had got more powerful by the time we had finished breakfast, and the wind had dropped, and it was as lovely a morning as one could desire. Little was in sight to remind us of the nineteenth century; and, as we looked out upon the river in the morning sunlight, we could almost fancy that the centuries between us and that ever-to-be-famous June morning of 1215 had been drawn aside, and that we, English yeomen's sons in homespun cloth, with dirk at belt, were waiting there to witness the writing of that stupendous page of history, the meaning whereof was to be translated to the common people some four hundred and odd years later by one Oliver Cromwell, who had deeply studied it.

К тому времени, когда мы кончили завтракать, солнце уже стало припекать, ветер утих и утро, казалось, решило оправдать наши самые смелые надежды. Почти ничто вокруг не напоминало о девятнадцатом веке; глядя на реку, залитую лучами утреннего солнца, нам нетрудно было забыть о событиях, протекших с достопамятного июньского утра 1215 года, и вообразить себя теми молодыми английскими йоменами в домотканой одежде, с ножом за поясом, которые собрались тогда на берегу, чтобы собственными глазами посмотреть, как в английскую историю будет вписана величественная страница, смысл которой стал ясен простому народу лишь четыре с лишним столетия спустя благодаря некоему Оливеру Кромвелю, глубоко изучившему ее.

It is a fine summer morning - sunny, soft, and still. But through the air there runs a thrill of coming stir. King John has slept at Duncroft Hall, and all the day before the little town of Staines has echoed to the clang of armed men, and the clatter of great horses over its rough stones, and the shouts of captains, and the grim oaths and surly jests of bearded bowmen, billmen, pikemen, and strange-speaking foreign spearmen.

Прекрасное летнее утро - солнечное, теплое и тихое. Но в воздухе ощущается трепет надвигающихся событий. Король Джон заночевал в Данкрофт-холле после того, как накануне маленький городок Стейнз с утра до ночи оглашался лязгом воинских доспехов, стуком конских копыт по камням мостовой, окриками военачальников, грубой бранью и забористыми шутками бородатых лучников, копейщиков, алебардщиков и говорящих на непонятном языке иноземцев, вооруженных пиками.

Gay-cloaked companies of knights and squires have ridden in, all travel-stained and dusty. And all the evening long the timid townsmen's doors have had to be quick opened to let in rough groups of soldiers, for whom there must be found both board and lodging, and the best of both, or woe betide the house and all within; for the sword is judge and jury, plaintiff and executioner, in these tempestuous times, and pays for what it takes by sparing those from whom it takes it, if it pleases it to do so.

Все новые и новые группы рыцарей и сквайров в нарядных, но запыленных и покрытых дорожной грязью плащах въезжали в город. Весь вечер напуганные горожане угодливо распахивали двери своих домов перед грубыми солдатами, требующими ночлега и пищи, и плохо приходилось дому и его обитателям, если что-нибудь оказывалось не по вкусу гостям, ибо в те бурные времена меч был судьей и обвинителем, истцом и палачом, и за все, что брал, расплачивался только тем, что щадил, если ему было угодно, жизнь дающего.

Round the camp-fire in the market-place gather still more of the Barons' troops, and eat and drink deep, and bellow forth roystering drinking songs, and gamble and quarrel as the evening grows and deepens into night. The firelight sheds quaint shadows on their piled-up arms and on their uncouth forms. The children of the town steal round to watch them, wondering; and brawny country wenches, laughing, draw near to bandy ale-house jest and jibe with the swaggering troopers, so unlike the village swains, who, now despised, stand apart behind, with vacant grins upon their broad, peering faces. And out from the fields around, glitter the faint lights of more distant camps, as here some great lord's followers lie mustered, and there false John's French mercenaries hover like crouching wolves without the town.

Но вот большая часть войск, приведенных баронами, собралась вокруг костров на рыночной площади, и там они едят, и пьянствуют, и орут во всю глотку хмельные песни, играют в кости и ссорятся далеко за полночь. Пламя костра бросает прихотливые тени на кучи сложенного оружия и на неуклюжие фигуры воинов. Любопытные городские детишки боязливо посматривают на них; крепко сбитые крестьянские девушки, посмеиваясь, подходят поближе и перебрасываются трактирными шутками с солдатами, столь непохожими на их деревенских кавалеров, которые сразу же получают отставку и стоят в стороне, глазея и тупо ухмыляясь. А вдали на полях, окружающих город, чуть мерцают огоньки других костров, где расположились лагерем отряды каких-нибудь знатных лордов, и рыщут, словно трусливые волки, французские наемники вероломного короля Джона.

And so, with sentinel in each dark street, and twinkling watch-fires on each height around, the night has worn away, and over this fair valley of old Thame has broken the morning of the great day that is to close so big with the fate of ages yet unborn.

Так, под окрики часовых, охраняющих темные улицы, озаренная вспышками сторожевых огней на вершинах окрестных холмов, протекает ночь, и над прекрасной долиной старой Темзы загорается заря великого дня, которому суждено решить судьбы грядущих поколений.

Ever since grey dawn, in the lower of the two islands, just above where we are standing, there has been great clamour, and the sound of many workmen. The great pavilion brought there yester eve is being raised, and carpenters are busy nailing tiers of seats, while 'prentices from London town are there with many-coloured stuffs and silks and cloth of gold and silver.

Едва лишь начинай светать, как ка одном из двух островков, чуть повыше того места, где находимся мы, поднимается страшный шум и грохот. Множество рабочих воздвигают там большой шатер, привезенный накануне вечером, и плотники сколачивают скамьи, а обойщики из Лондона стоят наготове с сукнами, шелками, золотой и серебряной парчой.

And now, lo! down upon the road that winds along the river's bank from Staines there come towards us, laughing and talking together in deep guttural bass, a half-a-score of stalwart halbert-men - Barons' men, these - and halt at a hundred yards or so above us, on the other bank, and lean upon their arms, and wait.

И вот - наконец-то! - по дороге, вьющейся вдоль берега реки, приближаются, смеясь и перекликаясь зычными гортанными голосами, человек десять дюжих алебардщиков, - это, конечно, воины баронов; они останавливаются на том берегу, всего лишь в сотне ярдов от нас, и ждут, опершись на алебарды.

And so, from hour to hour, march up along the road ever fresh groups and bands of armed men, their casques and breastplates flashing back the long low lines of morning sunlight, until, as far as eye can reach, the way seems thick with glittering steel and prancing steeds. And shouting horsemen are galloping from group to group, and little banners are fluttering lazily in the warm breeze, and every now and then there is a deeper stir as the ranks make way on either side, and some great Baron on his war-horse, with his guard of squires around him, passes along to take his station at the head of his serfs and vassals.

Проходит час за часом, и все новые и новые отряды вооруженных людей стекаются к берегу; длинные косые лучи утреннего солнца отражаются от их шлемов и панцирей, и вся дорога сплошь забита гарцующими конями и сверкает сталью. И всюду скачут орущие всадники, и маленькие флажки лениво трепещут на легком ветру, и то тут, то там поднимается суматоха, и воины расступаются, давая дорогу какому-нибудь знатному барону, который верхом на боевом коне, окруженный оруженосцами, спешит стать во главе своих иоменов и вассалов.

And up the slope of Cooper's Hill, just opposite, are gathered the wondering rustics and curious townsfolk, who have run from Staines, and none are quite sure what the bustle is about, but each one has a different version of the great event that they have come to see; and some say that much good to all the people will come from this day's work; but the old men shake their heads, for they have heard such tales before.

А удивленные крестьяне и любопытные жители Стейнза облепили склон Купер-хилла на противоположном берегу реки, и никто из них толком не знает, что тут происходит, но все высказывают самые различные догадки о великом событии, которое должно совершиться у них на глазах, и некоторые говорят, что это счастливый день для всего народа, а старики недоверчиво покачивают головами, ибо они уже не раз слышали подобные басни.

And all the river down to Staines is dotted with small craft and boats and tiny coracles - which last are growing out of favour now, and are used only by the poorer folk. Over the rapids, where in after years trim Bell Weir lock will stand, they have been forced or dragged by their sturdy rowers, and now are crowding up as near as they dare come to the great covered barges, which lie in readiness to bear King John to where the fateful Charter waits his signing.

И вся река до самого Стейнза усеяна лодками, баркасами и утлыми рыбачьими челнами, каких уже не встретишь в наши дни, - разве что у бедняков. Направляемые дюжими гребцами, проходят они, иные на веслах, а иные на шестах, через пороги в том месте, где много лет спустя вырастет нарядный Белл-Уирский шлюз, и подплывают поближе - насколько хватает смелости-к большим крытым баркам, которые стоят наготове и ждут короля Джона, чтобы отвезти его туда, где он должен подписать роковую Хартию.

It is noon, and we and all the people have been waiting patient for many an hour, and the rumour has run round that slippery John has again escaped from the Barons' grasp, and has stolen away from Duncroft Hall with his mercenaries at his heels, and will soon be doing other work than signing charters for his people's liberty.

Наступает полдень, и в толпе, терпеливо, как и мы, ждущей много часов, разносится слух, будто коварный Джон скова ускользнул из рук баронов, бежал из Данкрофт-холла в сопровождении наемников и, вместо того чтобы даровать своему народу какую-то хартию, намерен обойтись с ним совсем иначе.

Not so! This time the grip upon him has been one of iron, and he has slid and wriggled in vain. Far down the road a little cloud of dust has risen, and draws nearer and grows larger, and the pattering of many hoofs grows louder, and in and out between the scattered groups of drawn-up men, there pushes on its way a brilliant cavalcade of gay-dressed lords and knights. And front and rear, and either flank, there ride the yeomen of the Barons, and in the midst King John.

Но не тут-то было! На этот раз он попал в железные тиски и напрасно пытается ускользнуть. Вот уже клубится вдали на дороге облачко пыли, вот оно приближается, растет, и все громче становится топот множества копыт, и собравшиеся толпы зрителей рассыпаются перед блестящей кавалькадой нарядных лордов и рыцарей. И впереди, и сзади, и с боков скачут их йомены, а посредине-король Джон.

He rides to where the barges lie in readiness, and the great Barons step forth from their ranks to meet him. He greets them with a smile and laugh, and pleasant honeyed words, as though it were some feast in his honour to which he had been invited. But as he rises to dismount, he casts one hurried glance from his own French mercenaries drawn up in the rear to the grim ranks of the Barons' men that hem him in.

Он подъезжает к приготовленной для него барке, и его встречают, выступив вперед, знатнейшие бароны. Он приветствует их шутками, и улыбками, и милостивыми речами, словно прибыл на праздник, устроенный в его честь. Но перед тем как спешиться, он украдкой оглядывается на своих французских наемников и на обступившие его угрюмые ряды воинов, приведенных баронами.

Is it too late?

Может быть, еще не поздно?

One fierce blow at the unsuspecting horseman at his side, one cry to his French troops, one desperate charge upon the unready lines before him, and these rebellious Barons might rue the day they dared to thwart his plans! A bolder hand might have turned the game even at that point. Had it been a Richard there! the cup of liberty might have been dashed from England's lips, and the taste of freedom held back for a hundred years.

Свалить могучим ударом зазевавшегося всадника рядом с ним, кликнуть французов, броситься очертя голову в атаку, застичь врасплох стоящие впереди войска, - и мятежные бароны проклянут тот день, когда они дерзнули выйти из повиновения. Более крепкая рука и сейчас еще сумела бы изменить ход событий. Окажись на месте Джона Ричард, - он выбил бы кубок свободы из рук Англии, и еще сотню лет ей был бы неведом вкус вольности.

But the heart of King John sinks before the stern faces of the English fighting men, and the arm of King John drops back on to his rein, and he dismounts and takes his seat in the foremost barge. And the Barons follow in, with each mailed hand upon the sword-hilt, and the word is given to let go.

Но сердце короля Джона замирает при одном взгляде на суровые лица английских воинов, и рука короля Джона бессильно падает на поводья, и он сходит с коня и занимает предназначенное для него место на передней барке. И бароны сопровождают его, сжимая руками в железных перчатках рукояти мечей, и вот уже подан сигнал к отплытию.

Slowly the heavy, bright-decked barges leave the shore of Runningmede. Slowly against the swift current they work their ponderous way, till, with a low grumble, they grate against the bank of the little island that from this day will bear the name of Magna Charta Island. And King John has stepped upon the shore, and we wait in breathless silence till a great shout cleaves the air, and the great cornerstone in England's temple of liberty has, now we know, been firmly laid.

Медленно покидают грузные, пышно разукрашенные барки берег Раннимида. Медленно плывут они, с трудом преодолевая стремительное течение, и наконец с глухим скрежетом пристают к маленькому островку, который отныне будет называться островом Великой Хартии Вольностей. Король Джон выходит на берег, и мы ждем не дыша, в глубоком молчании, пока восторженные клики не оповещают нас о том, что краеугольный камень храма английской свободы заложен на долгие времена.

Глава 12

I was sitting on the bank, conjuring up this scene to myself, when George remarked that when I was quite rested, perhaps I would not mind helping to wash up; and, thus recalled from the days of the glorious past to the prosaic present, with all its misery and sin, I slid down into the boat and cleaned out the frying-pan with a stick of wood and a tuft of grass, polishing it up finally with George's wet shirt.

Я сидел на берегу, воскрешая в своем воображении эти картины, как вдруг Джордж обратился ко мне и сказал, что если я уже достаточно отдохнул, то не соблаговолю ли принять участие в мытье посуды. Покинув дни нашего героического прошлого, я перенесся в прозаическое, исполненное горя и скверны настоящее, сполз в лодку, вычистил сковородку щепкой и пучком травы и наконец отполировал ее мокрой рубашкой Джорджа.

We went over to Magna Charta Island, and had a look at the stone which stands in the cottage there and on which the great Charter is said to have been signed; though, as to whether it really was signed there, or, as some say, on the other bank at "Runningmede," I decline to commit myself. As far as my own personal opinion goes, however, I am inclined to give weight to the popular island theory. Certainly, had I been one of the Barons, at the time, I should have strongly urged upon my comrades the advisability of our getting such a slippery customer as King John on to the island, where there was less chance of surprises and tricks.

Мы посетили остров Великой Хартии и осмотрели хранящийся там в домике камень, на котором, по преданию, был подписан этот славный документ; впрочем, произошло ли это событие именно здесь, на острове, или, как утверждают некоторые, на берегу реки у Раннимида, установить трудно. Лично я, например, склоняюсь в пользу общепринятой островной теории. Будь я одним из тогдашних баронов, я, без сомнения, втолковал бы своим единомышленникам что с таким увертливым субъектом, как король Джон, куда легче справиться на острове, где у него меньше простора для всяких уловок и подвохов.

There are the ruins of an old priory in the grounds of Ankerwyke House, which is close to Picnic Point, and it was round about the grounds of this old priory that Henry VIII. is said to have waited for and met Anne Boleyn. He also used to meet her at Hever Castle in Kent, and also somewhere near St. Albans. It must have been difficult for the people of England in those days to have found a spot where these thoughtless young folk were NOT spooning.

Неподалеку от мыса Пикников на землях Энкервикского замка находятся развалины того старинного монастыря, в садах которого, как утверждают, Генрих VIII назначал свидания Анне Болейн. Их встречи происходили также у Хевер-Касла в Кенте и еще где-то поблизости от Сент-Олбенса. Пожалуй, англичанам в те времена нелегко было найти такой уголок, где бы не любезничали эти юные сумасброды.

Have you ever been in a house where there are a couple courting? It is most trying. You think you will go and sit in the drawing-room, and you march off there. As you open the door, you hear a noise as if somebody had suddenly recollected something, and, when you get in, Emily is over by the window, full of interest in the opposite side of the road, and your friend, John Edward, is at the other end of the room with his whole soul held in thrall by photographs of other people's relatives.

Случалось ли вам жить в доме, где есть влюбленная пара? Что это за наказание! Скажем, вам захотелось посидеть в тишине, и вы идете в гостиную. Вы открываете дверь, и до ваших ушей долетает странное восклицание, словно кто-то вдруг вспомнил нечто очень важное; когда вы входите, Эмили, стоя у окна, с напряженным вниманием наблюдает за противоположной стороной улицы, а ваш друг Джон Эдуард на другом конце комнаты поглощен изучением альбома с фотографиями неведомо чьих бабушек и тетушек.

- Oh! - you say, pausing at the door, - I didn't know anybody was here.

- Ах! - говорите вы, застывая в дверях. - Я понятия не имел, что здесь кто-то есть.

- Oh! didn't you? - says Emily, coldly, in a tone which implies that she does not believe you.

- Да неужели? - холодно отвечает Эмили тоном, который не оставляет сомнений в том, что она вам попросту не верит.

You hang about for a bit, then you say:

Послонявшись некоторое время по комнате, вы мямлите:

- It's very dark. Why don't you light the gas?

- Как здесь темно! Почему бы вам не зажечь газ?

John Edward says, - Oh! - he hadn't noticed it; and Emily says that papa does not like the gas lit in the afternoon.

Джон Эдуард говорит, что он не заметил, как стемнело. Эмили говорит, что папа не любит, когда газ зажигают слишком рано.

You tell them one or two items of news, and give them your views and opinions on the Irish question; but this does not appear to interest them. All they remark on any subject is, "Oh!" "Is it?" "Did he?" "Yes," and "You don't say so!" And, after ten minutes of such style of conversation, you edge up to the door, and slip out, and are surprised to find that the door immediately closes behind you, and shuts itself, without your having touched it.

Вы сообщаете им газетные новости и подробно излагаете свою точку зрения на ирландский вопрос, но они не проявляют ни малейшего интереса. "О!", "Неужели?", "Правда?", "Да?", "Не может быть!" - вот и все их комментарии. После десятиминутной беседы в таком стиле вы бочком выбираетесь из комнаты и, к величайшему своему удивлению, слышите, как дверь с треском захлопывается за вами без малейшего участия с вашей стороны.

Half an hour later, you think you will try a pipe in the conservatory. The only chair in the place is occupied by Emily; and John Edward, if the language of clothes can be relied upon, has evidently been sitting on the floor. They do not speak, but they give you a look that says all that can be said in a civilised community; and you back out promptly and shut the door behind you.

Через полчаса вы идете в оранжерею выкурить трубку. Единственный стул занят Эмили; Джон Эдуард, насколько можно судить по состоянию его костюма, только что сидел на полу. Они ничего не говорят, но в их взглядах, обращенных на вас, вы можете прочесть решительно все нелестные выражения, какие только допустимы а цивилизованном обществе: вы панически отступаете и плотно притворяете за собой дверь.

You are afraid to poke your nose into any room in the house now; so, after walking up and down the stairs for a while, you go and sit in your own bedroom. This becomes uninteresting, however, after a time, and so you put on your hat and stroll out into the garden. You walk down the path, and as you pass the summer-house you glance in, and there are those two young idiots, huddled up into one corner of it; and they see you, and are evidently under the idea that, for some wicked purpose of your own, you are following them about.

После этого вы уже не рискуете сунуть нос ни в одну из комнат этого дома. Вы прогуливаетесь некоторое время вверх и вниз по лестнице, а потом решаете засесть у себя в спальне, наверху. Но вскоре вас начинает одолевать скука, и вы надеваете шляпу и спускаетесь в сад. Вы бродите по дорожкам и, проходя мимо беседки, заглядываете в нее, и там, забившись в самый угол, сидит все та же пара юных идиотов; они видят вас и явно начинают подозревать, что вы преследуете их с какой-то дьявольской целью.

- Why don't they have a special room for this sort of thing, and make people keep to it? - you mutter; and you rush back to the hall and get your umbrella and go out.

- Почему бы не отвести в доме специальное помещение для таких занятий и не посадить туда этих остолопов? - бормочете вы и тут же кидаетесь в холл, хватаете зонтик и бежите куда глаза глядят.

It must have been much like this when that foolish boy Henry VIII. was courting his little Anne. People in Buckinghamshire would have come upon them unexpectedly when they were mooning round Windsor and Wraysbury, and have exclaimed, "Oh! you here!" and Henry would have blushed and said, "Yes; he'd just come over to see a man;" and Anne would have said, "Oh, I'm so glad to see you! Isn't it funny? I've just met Mr. Henry VIII. in the lane, and he's going the same way I am."

Нечто подобное происходило, вероятно, в те дни, когда ветреный мальчишка Генрих Восьмой ухаживал за своей крошкой Анной. Жители Бэкингемшира постоянно натыкались на эту парочку во время ее идиллических прогулок по Виндзору и Рейсбери и всякий раз восклицали: "Ах, это вы?"-на что Генрих отвечал, краснея: "Да, мне нужно было здесь кое-кого повидать!" - а Анна щебетала: "Как я рада вас видеть? Подумать только, я случайно встретилась на лужайке с мистером Генрихом Восьмым, и оказалось, что нам по пути!"

Then those people would have gone away and said to themselves: "Oh! we'd better get out of here while this billing and cooing is on. We'll go down to Kent."

Добрые бэкингемширцы отправлялись восвояси и думали: "Нехорошо мешать этим невинным голубкам, пусть себе воркуют. Пойдем-ка лучше в Кент!"

And they would go to Kent, and the first thing they would see in Kent, when they got there, would be Henry and Anne fooling round Hever Castle.

И они брели в Кент, и сразу же, нос к носу, сталкивались с Генрихом и Анной, которые слонялись вокруг Хевер-Касла.

- Oh, drat this! - they would have said. - Here, let's go away. I can't stand any more of it. Let's go to St. Albans - nice quiet place, St. Albans.

- Да что за дьявол! - говорили бэкингемширцы.-Просто смотреть тошно! Куда бы нам убраться? Пошли в Сент-Олбенс. Сент-Олбенс-прелестное местечко!

And when they reached St. Albans, there would be that wretched couple, kissing under the Abbey walls. Then these folks would go and be pirates until the marriage was over.

Но, добравшись до Сент-Олбенса, они заставали все ту же злополучную парочку, целующуюся у стен аббатства. И тогда они уходили к пиратам и занимались морским разбоем, и так продолжалось до тех пор, пока влюбленные наконец не обвенчались.

From Picnic Point to Old Windsor Lock is a delightful bit of the river. A shady road, dotted here and there with dainty little cottages, runs by the bank up to the "Bells of Ouseley," a picturesque inn, as most up-river inns are, and a place where a very good glass of ale may be drunk - so Harris says; and on a matter of this kind you can take Harris's word. Old Windsor is a famous spot in its way. Edward the Confessor had a palace here, and here the great Earl Godwin was proved guilty by the justice of that age of having encompassed the death of the King's brother. Earl Godwin broke a piece of bread and held it in his hand.

Участок реки между мысом Пикников и Старо-Виндзорским шлюзом очарователен. Тенистая дорога, вдоль которой разбросаны чистенькие уютные коттеджи, бежит по берегу к гостинице "Узлийские колокола" - живописной, как и все прибрежные гостиницы; вдобавок там, по словам Гарриса, превосходный эль, - а в таких вопросах на слово Гарриса можно положиться. Старый Виндзор в своем роде весьма знаменитое место. Здесь стоял дворец Эдуарда Исповедника, и здесь же могущественный граф Годвин был, по законам того времени, признан виновным в покушении на. жизнь брата короля. Граф Годвин отломил кусок хлеба и сказал, держа его в руке:

- If I am guilty, - said the Earl, - may this bread choke me when I eat it!

- Подавиться мне этим куском, если я виновен!

Then he put the bread into his mouth and swallowed it, and it choked him, and he died.

Он положил хлеб в рот, проглотил его, подавился и умер.

After you pass Old Windsor, the river is somewhat uninteresting, and does not become itself again until you are nearing Boveney. George and I towed up past the Home Park, which stretches along the right bank from Albert to Victoria Bridge; and as we were passing Datchet, George asked me if I remembered our first trip up the river, and when we landed at Datchet at ten o'clock at night, and wanted to go to bed.

Дальше, за Старым Виндзором, река мало привлекательна, и только вблизи Бовени она снова хорошеет. Мы с Джорджем тащили лодку бечевой мимо Хоум-парка, который тянется по правому берегу реки от моста Альберта до моста Виктории, и когда мы миновали Дэтчет, Джордж спросил, помню ли я нашу первую прогулку по Темзе, и как мы высадились в Дэтчете около десяти часов вечера, и как мечтали о ночлеге.

I answered that I did remember it. It will be some time before I forget it. It was the Saturday before the August Bank Holiday.

Я ответил, что помню. Такое разве позабудешь! Это произошло в субботу накануне августовских каникул.

We were tired and hungry, we same three, and when we got to Datchet we took out the hamper, the two bags, and the rugs and coats, and such like things, and started off to look for diggings. We passed a very pretty little hotel, with clematis and creeper over the porch; but there was no honeysuckle about it, and, for some reason or other, I had got my mind fixed on honeysuckle, and I said:

Мы - все та же троица - устали и проголодались и, добравшись до Дэтчета, вытащили из лодки корзину, и два саквояжа, и пледы, и пальто, и прочее, и отправились на поиски пристанища. Мы нашли чудесную маленькую гостиницу, увитую плющом и повиликой, но там не было жимолости, а мне, по непонятной причине, втемяшилась в голову именно жимолость, и я сказал:

- Oh, don't let's go in there! Let's go on a bit further, and see if there isn't one with honeysuckle over it.

- Нет, не стоит здесь останавливаться! Давайте пройдем еще немного и посмотрим, не найдется ли тут гостиницы с жимолостью.

So we went on till we came to another hotel. That was a very nice hotel, too, and it had honey-suckle on it, round at the side; but Harris did not like the look of a man who was leaning against the front door. He said he didn't look a nice man at all, and he wore ugly boots: so we went on further. We went a goodish way without coming across any more hotels, and then we met a man, and asked him to direct us to a few.

Мы двинулись в путь и шли до тех пор, пока не набрели на другую гостиницу, тоже премиленькую и к тому же увитую жимолостью. Но тут Гаррису не понравился вид человека, который стоял, прислонясь к входной двери. Гаррис сказал, что на нем уродливые башмаки и вообще он не производит впечатления порядочного человека; поэтому мы пошли дальше. Мы прошли изрядное расстояние, не приметив ни одной гостиницы, и тут нам повстречался прохожий, и мы попросили его указать нам дорогу.

He said:

Он сказал:

- Why, you are coming away from them. You must turn right round and go back, and then you will come to the Stag.

- Позвольте, да ведь вы идете в противоположную сторону! Поворачивайте и идите обратно, и вы попадете прямо к "Оленю"!

We said:

Мы сказали:

- Oh, we had been there, and didn't like it - no honeysuckle over it.

- Знаете, мы там уже были и нам не понравилось, - совсем нет жимолости.

- Well, then, - he said, - there's the Manor House, just opposite. Have you tried that?

- Что ж, - сказал он, - тогда есть еще Мэнор-хаус, как раз напротив "Оленя". Вы не были там?

Harris replied that we did not want to go there - didn't like the looks of a man who was stopping there - Harris did not like the colour of his hair, didn't like his boots, either.

Гаррис ответил, что нас туда не тянет-как-то не по вкусу вид человека, который там стоял; Гаррису не понравился цвет его волос и не понравились его башмаки.

- Well, I don't know what you'll do, I'm sure, - said our informant;, - because they are the only two inns in the place.

- Вот уж не знаю, как вам и быть, - сказал прохожий. - У нас нет других гостиниц.

- No other inns! - exclaimed Harris.

- Нет других гостиниц? - воскликнул Гаррис.

- None, - replied the man.

- Нет, - ответил тот.

- What on earth are we to do? - cried Harris.

- Куда же нам теперь деваться? - взвыл Гаррис.

Then George spoke up. He said Harris and I could get an hotel built for us, if we liked, and have some people made to put in. For his part, he was going back to the Stag.

Тогда взял слово Джордж. Он предложил нам с Гаррисом построить гостиницу себе по вкусу и поселить в ней, кого нам будет угодно. Что же касается его, то он пойдет обратно к "Оленю".

The greatest minds never realise their ideals in any matter; and Harris and I sighed over the hollowness of all earthly desires, and followed George.

Величайшим гениям человечества никогда не удавалось воплотить в действительность свои идеалы, так и мы с Гаррисом познали тщету земных желаний и поплелись вслед за Джорджем.

We took our traps into the Stag, and laid them down in the hall.

Мы притащили свой багаж к "Оленю" и сложили его на пол в холле.

The landlord came up and said:

Хозяин гостиницы вышел к нам и сказал:

- Good evening, gentlemen."

- Добрый вечер, джентльмены.

- Oh, good evening," said George; "we want three beds, please.

- Добрый вечер, - отозвался Джордж. - Надеюсь, у вас найдется три свободные постели.

- Very sorry, sir, - said the landlord, - but I'm afraid we can't manage it.

- Мне очень жаль, сэр, - отозвался хозяин, - но боюсь, что не найдется.

- Oh, well, never mind, - said George, - two will do. Two of us can sleep in one bed, can't we? - he continued, turning to Harris and me.

- Ну что ж, так и быть, - сказал Джордж, - обойдемся двумя. Двое из нас поспят на одной постели... Не так ли? - продолжал он, обращаясь к Гаррису и ко мне.

Harris said: - Oh, yes, - he thought George and I could sleep in one bed very easily.

- Разумеется, - сказал Гаррис, считая, что мне и Джорджу одной кровати хватит за глаза.

- Very sorry, sir, - again repeated the landlord, - but we really haven't got a bed vacant in the whole house. In fact, we are putting two, and even three gentlemen in one bed, as it is.

- Очень жаль, сэр, - повторил хозяин, - но во всем доме нет ни одной свободной постели. Если хотите знать, у нас на каждой кровати спят по двое, а то и по трое джентльменов.

This staggered us for a bit.

Сперва это привело нас в некоторое замешательство.

But Harris, who is an old traveller, rose to the occasion, and, laughing cheerily, said:

Но Гаррис, как опытный путешественник, оказался на высоте положения и, весело смеясь, сказал:

- Oh, well, we can't help it. We must rough it. You must give us a shake-down in the billiard-room.

- Ладно, тут уж ничего не поделаешь. Придется потерпеть. Устройте нас как-нибудь в бильярдной.

- Very sorry, sir. Three gentlemen sleeping on the billiard-table already, and two in the coffee-room. Can't possibly take you in to-night.

- Мне очень жаль, сэр. Три джентльмена уже спят на бильярде и двое в гостиной. Нет никакой возможности устроить вас на эту ночь.

We picked up our things, and went over to the Manor House. It was a pretty little place. I said I thought I should like it better than the other house; and Harris said, "Oh, yes," it would be all right, and we needn't look at the man with the red hair; besides, the poor fellow couldn't help having red hair.

Мы навьючили на себя вещи и побрели в Мэнор-хаус. Там было очень уютно. Я сказал, что эта гостиница мне больше по душе, чем "Олень", а Гаррис сказал: - Ну, еще бы! - и добавил, что все будет в порядке и не к чему нам обращать внимание на рыжего человека; к тому же бедняга не виноват, что он рыжий.

Harris spoke quite kindly and sensibly about it.

Гаррис был настроен очень кротко и вполне разумно.

The people at the Manor House did not wait to hear us talk. The landlady met us on the doorstep with the greeting that we were the fourteenth party she had turned away within the last hour and a half. As for our meek suggestions of stables, billiard-room, or coal-cellars, she laughed them all to scorn: all these nooks had been snatched up long ago.

В Мэнор-хаусе нам просто не дали рта раскрыть. Хозяйка приветствовала нас на пороге сообщением, что мы уже четырнадцатая компания, которую она спроваживает за последние полтора часа. Наши робкие намеки на конюшни, бильярдную и угольный подвал она встретила презрительным смехом: все эти уютные местечки давным-давно расхватаны.

Did she know of any place in the whole village where we could get shelter for the night?

Не знает ли она, где мы могли бы найти приют на ночь?

- Well, if we didn't mind roughing it - she did not recommend it, mind - but there was a little beershop half a mile down the Eton road ...

Ну, если только мы не требовательны... она, конечно, не может рекомендовать... но в полумиле отсюда на итонской дороге есть трактирчик...

We waited to hear no more; we caught up the hamper and the bags, and the coats and rugs, and parcels, and ran. The distance seemed more like a mile than half a mile, but we reached the place at last, and rushed, panting, into the bar.

Не дослушав, мы подхватили корзину, саквояж, пальто, пледы, свертки и побежали. Эта полумиля больше смахивала на милю, но мы ее все-таки одолели и, запыхавшись, ворвались в бар.

The people at the beershop were rude. They merely laughed at us. There were only three beds in the whole house, and they had seven single gentlemen and two married couples sleeping there already. A kind-hearted bargeman, however, who happened to be in the tap-room, thought we might try the grocer's, next door to the Stag, and we went back.

Там с нами обошлись невежливо. Нас просто высмеяли. Во всем доме было только три кровати, и на них уже устроились семь одиноких джентльменов и две супружеские пары. Случившийся тут же добросердечный лодочник посоветовал нам попытать счастья у бакалейщика по соседству с "Оленем", и мы пошли назад.

The grocer's was full. An old woman we met in the shop then kindly took us along with her for a quarter of a mile, to a lady friend of hers, who occasionally let rooms to gentlemen.

У бакалейщика все было переполнено. В лавке мы встретили какую-то старуху, и она сжалилась над нами и взялась проводить к своей знакомой, которая жила в четверти мили от лавки и иногда сдавала комнаты джентльменам.

This old woman walked very slowly, and we were twenty minutes getting to her lady friend's. She enlivened the journey by describing to us, as we trailed along, the various pains she had in her back.

Мы тащились туда двадцать минут, потому что старуха еле передвигала ноги. Она украшала наше путешествие рассказами о донимавших ее болях в пояснице, которые отличались исключительным разнообразием.

Her lady friend's rooms were let. From there we were recommended to No.27.

Комнаты ее приятельницы были заняты. Отсюда нас отослали в дом No 27.

No.27 was full, and sent us to No. 32, and 32 was full.

No 27 был битком набит и отправил нас в No 32, а No 32 был тоже набит.

Then we went back into the high road, and Harris sat down on the hamper and said he would go no further. He said it seemed a quiet spot, and he would like to die there. He requested George and me to kiss his mother for him, and to tell all his relations that he forgave them and died happy.

Тогда мы вернулись на большую дорогу, и тут Гаррис уселся на корзину и объявил, что дальше не пойдет. Он сказал, что хочет умереть в этом тихом уголке. Он попросил нас с Джорджем передать прощальный поцелуй его матери и сказать всем родственникам, что он их простил и умер счастливым.

At that moment an angel came by in the disguise of a small boy (and I cannot think of any more effective disguise an angel could have assumed), with a can of beer in one hand, and in the other something at the end of a string, which he let down on to every flat stone he came across, and then pulled up again, this producing a peculiarly unattractive sound, suggestive of suffering.

В эту минуту нам явился ангел, преобразившийся в мальчишку (более полного преображения не изобретет никакая фантазия); в одной руке он держал кувшин пива, а в другой обрывок веревки, к концу которого была привязана какая-то штуковина; он опускал ее на каждый плоский камень, попадавшийся ему по пути, и тотчас дергал кверху, производя при этом такой душераздирающий звук, что кровь застывала в жилах.

We asked this heavenly messenger (as we discovered him afterwards to be) if he knew of any lonely house, whose occupants were few and feeble (old ladies or paralysed gentlemen preferred), who could be easily frightened into giving up their beds for the night to three desperate men; or, if not this, could he recommend us to an empty pigstye, or a disused limekiln, or anything of that sort. He did not know of any such place - at least, not one handy; but he said that, if we liked to come with him, his mother had a room to spare, and could put us up for the night.

Мы спросили этого (не сразу узнанного нами) посланца небес, не знает ли он какого-нибудь уединенного домика с немногочисленными и немощными обитателями (желательно престарелыми леди или парализованными джентльменами), которых нетрудно было бы напугать и заставить уступить на одну ночь свои постели людям, доведенным до крайности и готовым на все; или, может быть, он укажет нам пустующий свинарник, или заброшенную печь для обжига извести, или что-нибудь в этом роде. Ничего такого он не знал, по крайней мере поблизости, но он сказал, что если мы желаем, то можем пойти с ним, и его мамаша, у которой есть свободная комната, пустит нас переночевать.

We fell upon his neck there in the moonlight and blessed him, and it would have made a very beautiful picture if the boy himself had not been so over-powered by our emotion as to be unable to sustain himself under it, and sunk to the ground, letting us all down on top of him. Harris was so overcome with joy that he fainted, and had to seize the boy's beer-can and half empty it before he could recover consciousness, and then he started off at a run, and left George and me to bring on the luggage.

Мы бросились ему на. шею и благословляли его, и луна кротко озаряла нас, и это была бы страшно трогательная сцена, если бы перегруженный нашими чувствами мальчик не сел на землю под их тяжестью, а мы все не рухнули на него. Гаррис так преисполнился радости, что едва не потерял сознания, и ему пришлось схватить кувшин с пивом и наполовину осушить его, чтобы прийти в себя; после этого он пустился рысью и предоставил нам с Джорджем тащить весь багаж.

It was a little four-roomed cottage where the boy lived, and his mother - good soul! - gave us hot bacon for supper, and we ate it all - five pounds - and a jam tart afterwards, and two pots of tea, and then we went to bed. There were two beds in the room; one was a 2ft. 6in. truckle bed, and George and I slept in that, and kept in by tying ourselves together with a sheet; and the other was the little boy's bed, and Harris had that all to himself, and we found him, in the morning, with two feet of bare leg sticking out at the bottom, and George and I used it to hang the towels on while we bathed.

Мальчик жил в маленьком коттедже из четырех комнат, и его мать-добрая душа! - подала нам на ужин поджаренный бекон, и мы съели его весь без остатка-все пять фунтов! - и еще пирог с вареньем, и выпили два полных чайника чаю, и после этого отправились спать. Кроватей было две: раскладная койка шириною в два с половиной фута, на которой улеглись мы с Джорджем, привязавшись друг к другу для безопасности простыней, и детская кроватка, поступившая в безраздельное пользование Гарриса; наутро мы с Джорджем увидели, что из нее торчат два погонных фута Гаррисовых ног, и тут же воспользовались ими как вешалкой для полотенец.

We were not so uppish about what sort of hotel we would have, next time we went to Datchet.

Когда мы в следующий раз попали в Дэтчет, мы были куда менее разборчивы по части гостиниц.

To return to our present trip: nothing exciting happened, and we tugged steadily on to a little below Monkey Island, where we drew up and lunched. We tackled the cold beef for lunch, and then we found that we had forgotten to bring any mustard. I don't think I ever in my life, before or since, felt I wanted mustard as badly as I felt I wanted it then. I don't care for mustard as a rule, and it is very seldom that I take it at all, but I would have given worlds for it then.

Но вернемся к нашему теперешнему путешествию: мы спокойно, без всяких приключений, тащили лодку, и немного ниже Обезьяньего острова подтянули ее к берегу и начали готовить ленч. У нас была припасена холодная говядина, но горчицу мы, как выяснилось, забыли. Никогда в жизни, ни. прежде, ни потом, я не испытывал такой тоски по горчице, как в ту минуту. Вообще говоря, я не люблю горчицу и почти никогда ее не употребляю, но тут я отдал бы за нее все сокровища мира.

I don't know how many worlds there may be in the universe, but anyone who had brought me a spoonful of mustard at that precise moment could have had them all. I grow reckless like that when I want a thing and can't get it.

Я не представляю себе, сколько насчитывается в мире сокровищ, но если бы кто-нибудь предложил мне в этот критический момент ложку горчицы, - он получил бы их все сполна. Когда я не могу достать то, чего мне хочется, я не знаю удержу.

Harris said he would have given worlds for mustard too. It would have been a good thing for anybody who had come up to that spot with a can of mustard, then: he would have been set up in worlds for the rest of his life.

Гаррис тоже предлагал любые сокровища за горчицу. Если бы кто-нибудь забрел в эту минуту к нам с банкой горчицы в руках, он провел бы недурную коммерческую операцию и обеспечил себя сокровищами по гроб жизни.

But there! I daresay both Harris and I would have tried to back out of the bargain after we had got the mustard. One makes these extravagant offers in moments of excitement, but, of course, when one comes to think of it, one sees how absurdly out of proportion they are with the value of the required article. I heard a man, going up a mountain in Switzerland, once say he would give worlds for a glass of beer, and, when he came to a little shanty where they kept it, he kicked up a most fearful row because they charged him five francs for a bottle of Bass. He said it was a scandalous imposition, and he wrote to the TIMES about it.

Впрочем, нет! Боюсь, что, получив горчицу, и я и Гаррис попытались бы расторгнуть сделку. Бывает, что сгоряча человек готов на самые невообразимые жертвы, но потом, немного поразмыслив, он начинает понимать, насколько они несоразмерны с ценностью предмета его вожделений. Мне рассказывали о джентльмене, который путешествовал по Швейцарии и как-то, карабкаясь на гору, тоже обещал сокровища за стакан пива. Когда же ему в каком-то домишке подали пиво (и притом превосходное), он учинил страшнейший скандал из-за того, что с него спросили пять франков за бутылку. Он кричал, что это бесстыдное вымогательство, и даже написал письмо в "Таймс".

It cast a gloom over the boat, there being no mustard. We ate our beef in silence. Existence seemed hollow and uninteresting. We thought of the happy days of childhood, and sighed. We brightened up a bit, however, over the apple-tart, and, when George drew out a tin of pine-apple from the bottom of the hamper, and rolled it into the middle of the boat, we felt that life was worth living after all.

Отсутствие горчицы повергло нас в глубокое уныние. Мы молча жевали говядину. Жизнь казалась нам пустой и безрадостной. Мы предавались воспоминаниям о днях золотого детства и вздыхали. Впрочем, перейдя к яблочному пирогу, мы несколько воспрянули духом, а когда Джордж извлек со дна корзины и водрузил в центре лодки банку ананасов, мы почувствовали, что в общем жизнь - стоящая вещь!

We are very fond of pine-apple, all three of us. We looked at the picture on the tin; we thought of the juice. We smiled at one another, and Harris got a spoon ready.

Мы, все трое, страшно любим ананасы. Мы рассматривали этикетку на банке. Мы вспоминали вкус ананасного сока. Мы улыбались друг другу, а Гаррис уже вооружился ложкой.

Then we looked for the knife to open the tin with. We turned out everything in the hamper. We turned out the bags. We pulled up the boards at the bottom of the boat. We took everything out on to the bank and shook it. There was no tin-opener to be found.

Оставалось найти консервный нож и открыть банку. Мы вытряхнули все из корзины. Мы вывернули саквояж. Мы подняли доски, настланные на дне лодки. Мы перерыли все вещи и выбросили их на берег. Консервного ножа не было.

Then Harris tried to open the tin with a pocket-knife, and broke the knife and cut himself badly; and George tried a pair of scissors, and the scissors flew up, and nearly put his eye out. While they were dressing their wounds, I tried to make a hole in the thing with the spiky end of the hitcher, and the hitcher slipped and jerked me out between the boat and the bank into two feet of muddy water, and the tin rolled over, uninjured, and broke a teacup.

Тогда Гаррис попытался открыть банку карманным ножом, сломал нож и здорово порезался. Потом Джордж попытался открыть ее ножницами, изуродовал ножницы и чуть было не выколол себе глаз. Пока они перевязывали раны, я сделал попытку продырявить эту штуку острием багра, - багор соскользнул, я полетел за борт, в двухфутовый слой жидкой грязи, а целехонькая банка покатилась прочь и разбила чайную чашку.

Then we all got mad. We took that tin out on the bank, and Harris went up into a field and got a big sharp stone, and I went back into the boat and brought out the mast, and George held the tin and Harris held the sharp end of his stone against the top of it, and I took the mast and poised it high up in the air, and gathered up all my strength and brought it down.

Тогда мы все взбесились. Мы перенесли банку на берег, и Гаррис отправился в поле и отыскал здоровенный острый камень, а я вернулся в лодку и вытащил из нее мачту, а Джордж держал банку, а Гаррис наставил на нее камень острым концом, а я взял мачту, поднял ее высоко над головой и трахнул изо всех сил.

It was George's straw hat that saved his life that day. He keeps that hat now (what is left of it), and, of a winter's evening, when the pipes are lit and the boys are telling stretchers about the dangers they have passed through, George brings it down and shows it round, and the stirring tale is told anew, with fresh exaggerations every time.

Соломенная шляпа - вот что спасло Джорджу жизнь. Он хранит ее (вернее, то, что от нее осталось) до сих пор, и в зимние вечера, когда дымят трубки и приятели рассказывают друг другу нескончаемые истории о пережитых опасностях, Джордж приносит ее, и пускает по рукам, и вновь и вновь излагает эту волнующую повесть, всякий раз пополняя ее новыми подробностями.

Harris got off with merely a flesh wound.

Гаррис отделался простой царапиной.

After that, I took the tin off myself, and hammered at it with the mast till I was worn out and sick at heart, whereupon Harris took it in hand.

После этого я схватил банку и колотил по ней мачтой, пока не выбился из сил и не пришел в полное отчаяние, и тогда ею завладел Гаррис.

We beat it out flat; we beat it back square; we battered it into every form known to geometry - but we could not make a hole in it. Then George went at it, and knocked it into a shape, so strange, so weird, so unearthly in its wild hideousness, that he got frightened and threw away the mast. Then we all three sat round it on the grass and looked at it.

Мы расплющили эту банку в лепешку; потом мы сделали ее вновь квадратной, мы придавали ей самые удивительные геометрические формы, но пробить отверстие мы не могли. Тогда за дело взялся Джордж, и под его ударами она приняла такие причудливые, такие уродливые, такие мистически-жуткие очертания, что он испугался и бросил мачту. И мы, все трое, уселись на траве и уставились на банку.

There was one great dent across the top that had the appearance of a mocking grin, and it drove us furious, so that Harris rushed at the thing, and caught it up, and flung it far into the middle of the river, and as it sank we hurled our curses at it, and we got into the boat and rowed away from the spot, and never paused till we reached Maidenhead.

Поперек ее верхнего донышка шла глубокая борозда, которая придавала ей сходство с ухмыляющейся рожей, и это привело нас в такую ярость, что Гаррис вскочил, схватил эту банку и со всего размаху швырнул на самую середину реки; и когда она потонула, мы прохрипели ей вдогонку проклятия, сели в лодку, оттолкнулись от этого берега и до самого Мэйденхеда нигде не останавливались.

Maidenhead itself is too snobby to be pleasant. It is the haunt of the river swell and his overdressed female companion. It is the town of showy hotels, patronised chiefly by dudes and ballet girls.

Мэйденхед - малоприятное место. Это резиденция курортных франтов и их расфуфыренных спутниц. Это город роскошных отелей, посещаемых главным образом хлыщами и девицами из кордебалета.

It is the witch's kitchen from which go forth those demons of the river - steam-launches. The LONDON JOURNAL duke always has his "little place" at Maidenhead; and the heroine of the three-volume novel always dines there when she goes out on the spree with somebody else's husband.

Это дьявольская кухня, из которой расползаются во все стороны речные чудища - паровые катера. Именно здесь, в Мэйденхеде, находятся "уютные гнездышки" герцогов из "Великосветской хроники", и сюда же обычно приезжают героини трехтомных романов, чтобы пообедать и покутить с чужими мужьями.

We went through Maidenhead quickly, and then eased up, and took leisurely that grand reach beyond Boulter's and Cookham locks. Clieveden Woods still wore their dainty dress of spring, and rose up, from the water's edge, in one long harmony of blended shades of fairy green. In its unbroken loveliness this is, perhaps, the sweetest stretch of all the river, and lingeringly we slowly drew our little boat away from its deep peace.

Мы быстро миновали Мэйденхед, облегченно вздохнули и не спеша поплыли по широкому плесу между Боултерским и Кукэмским шлюзами. Кливденский лес, который подступает к самой воде, еще не износил к этому времени изысканного весеннего наряда, и в его чудесной листве гармонично сливались все оттенки нежнейшего зеленого цвета. Пожалуй, ничто на всей Темзе не может сравниться с безмятежной прелестью этого уголка, и мы медленно и неохотно уводили свое суденышко из волшебного царства тишины и покоя.

We pulled up in the backwater, just below Cookham, and had tea; and, when we were through the lock, it was evening. A stiffish breeze had sprung up - in our favour, for a wonder; for, as a rule on the river, the wind is always dead against you whatever way you go. It is against you in the morning, when you start for a day's trip, and you pull a long distance, thinking how easy it will be to come back with the sail. Then, after tea, the wind veers round, and you have to pull hard in its teeth all the way home.

Добравшись до заводи вблизи от Кукэма, мы устроили чаепитие; когда мы проходили шлюз, уже наступил вечер. Поднялся свежий ветер, - как ни странно, попутный. Обычно ветер на реке упорно дует вам навстречу, в какую бы сторону вы ни плыли. Он дует вам навстречу поутру, когда вы отчаливаете от берега, и вы целый день гребете, подбадривая себя предвкушением того, как приятно будет возвращаться под парусом. Но к вечеру его направление меняется, и вам ничего не остается, как снова грести против ветра до самого дома.

When you forget to take the sail at all, then the wind is consistently in your favour both ways. But there! this world is only a probation, and man was born to trouble as the sparks fly upward.

Но если вы забыли взять с собой парус, тут уж ветер будет попутным в оба конца. Что поделаешь! Наш мир - это юдоль скорбей, и человек создан, чтобы страдать, как солнце - чтобы светить.

This evening, however, they had evidently made a mistake, and had put the wind round at our back instead of in our face.

Однако на этот раз, очевидно, произошло какое-то недоразумение, и ветер подул нам в спину, вместо того чтобы дуть в лицо.

We kept very quiet about it, and got the sail up quickly before they found it out, and then we spread ourselves about the boat in thoughtful attitudes, and the sail bellied out, and strained, and grumbled at the mast, and the boat flew.

Мы не растерялись и подняли парус раньше, чем стихии заметили свою ошибку; затем мы развалились в мечтательных позах, парус затрепетал, надулся, мачта заскрипела, и мы поплыли.

I steered.

На руле сидел я.

There is no more thrilling sensation I know of than sailing. It comes as near to flying as man has got to yet - except in dreams. The wings of the rushing wind seem to be bearing you onward, you know not wh ere. You are no longer the slow, plodding, puny thing of clay, creeping tortuously upon the ground; you are a part of Nature! Your heart is throbbing against hers! Her glorious arms are round you, raising you up against her heart! Your spirit is at one with hers; your limbs grow light! The voices of the air are singing to you. The earth seems far away and little; and the clouds, so close above your head, are brothers, and you stretch your arms to them.

По-моему, ничто на свете не дает такого волнующего ощущения, как плавание под парусом. Только на парусной лодке - да еще, пожалуй, во сне - человеку дано испытать чувство полета. Кажется, что крылья ветра стремительно несут вас неведомо куда. Вы больше не жалкая, неповоротливая, бессильная тварь, с трудом ползающая по земле, нет, вы дитя Природы! Ваше сердце бьется в унисон с ее сердцем, Она обвивает вас руками и прижимает к своей груди, Вы духовно сливаетесь с нею. Ваше тело становится легким, как пух. Вы слышите пение неведомых голосов. Земля кажется вам далекой и маленькой, а облака, реющие над вашей головой, близки вам, как братья, и вы простираете к ним руки.

We had the river to ourselves, except that, far in the distance, we could see a fishing-punt, moored in mid-stream, on which three fishermen sat; and we skimmed over the water, and passed the wooded banks, and no one spoke.

Мы были совсем одни на Темзе. Только где-то вдали чуть виднелась стоящая на якоре посредине реки плоскодонка, в которой сидели три рыболова; наша лодка скользила по воде, и лесистые берега проплывали мимо нас, и мы хранили молчание.

I was steering.

Я по-прежнему сидел у руля.

As we drew nearer, we could see that the three men fishing seemed old and solemn-looking men. They sat on three chairs in the punt, and watched intently their lines. And the red sunset threw a mystic light upon the waters, and tinged with fire the towering woods, and made a golden glory of the piled-up clouds.

Подойдя ближе, мы увидели, что рыболовы были пожилые и важные. Они сидели в плоскодонке на стульях и не отрываясь следили за своими удочками. А багряный закат заливал реку таинственным светом, и золотил верхушки деревьев, и превращал громоздящиеся облака в огромный сверкающий венец.

It was an hour of deep enchantment, of ecstatic hope and longing. The little sail stood out against the purple sky, the gloaming lay around us, wrapping the world in rainbow shadows; and, behind us, crept the night.

Это был час, исполненный глубокого очарования, страстной надежды и томления. Наш маленький парус отчетливо вырисовывался на фоне огненного неба, сумерки сгущались вокруг нас, окутывая мир радужными тенями, а сзади уже подкрадывалась ночь.

We seemed like knights of some old legend, sailing across some mystic lake into the unknown realm of twilight, unto the great land of the sunset.

Нам казалось, что мы, подобно рыцарям из какой-то старинной легенды, переплываем таинственное озеро, направляясь в неведомое царство сумерек, в необъятный край заходящего солнца.

We did not go into the realm of twilight; we went slap into that punt, wh ere those three old men were fishing. We did not know what had happened at first, because the sail shut out the view, but from the nature of the language that rose up upon the evening air, we gathered that we had come into the neighbourhood of human beings, and that they were vexed and discontented.

Мы не попали в царство сумерек; вместо этого мы со всего размаху врезались в лодку с тремя престарелыми удильщиками. Сперва мы не могли понять, что. собственно, случилось, так как парус заслонял от нас картину происшествия, но по характеру выражений, огласивших вечерний воздух, можно было догадаться, что где-то поблизости находятся человеческие существа, настроенные к тому же весьма недоброжелательно.

Harris let the sail down, and then we saw what had happened. We had knocked those three old gentlemen off their chairs into a general heap at the bottom of the boat, and they were now slowly and painfully sorting themselves out from each other, and picking fish off themselves; and as they worked, they cursed us - not with a common cursory curse, but with long, carefully-thought-out, comprehensive curses, that embraced the whole of our career, and went away into the distant future, and included all our relations, and covered everything connected with us - good, substantial curses.

Гаррис спустил парус, и тут мы увидели, что случилось. Мы сшибли трех почтенных джентльменов с их стульев, и они смешались на дне лодки в беспорядочную кучу, и теперь медленно и мучительно пытались освободиться друг от друга и от наловленной ими рыбы. Предаваясь этому занятию, они осыпали нас бранью: не повседневными, трафаретными ругательствами, а сложными, тщательно подобранными, замысловатыми проклятиями, которые живописали все наше прошлое и настоящее, заглядывали в далекое будущее, включали наших родственников и охватывали всех наших ближних, - добротными, сочными проклятиями.

Harris told them they ought to be grateful for a little excitement, sitting there fishing all day, and he also said that he was shocked and grieved to hear men their age give way to temper so.

Гаррис объяснил джентльменам, что они должны быть благодарны нам за это маленькое развлечение, после того как целый день просидели здесь со своими удочками. Он добавил еще, что испытывает глубокую скорбь при виде того, как безрассудно предаются гневу джентльмены столь почтенного возраста.

But it did not do any good.

Но это их не умиротворило.

George said he would steer, after that. He said a mind like mine ought not to be expected to give itself away in steering boats - better let a mere commonplace human being see after that boat, before we jolly well all got drowned; and he took the lines, and brought us up to Marlow.

Джордж сказал, что теперь у руля сядет он. Он сказал, что, как и следовало ожидать, такой выдающийся ум, как мой, не способен безраздельно отдаться управлению лодкой; заботу о ней следует поручить более заурядной личности, пока мы не пошли на дно ко всем чертям. И он отобрал у меня руль и повел лодку в Марло.

And at Marlow we left the boat by the bridge, and went and put up for the night at the "Crown."

А в Марло мы оставили ее у моста и устроились на ночлег в "Короне".

Глава 1-6Глава 7-12Глава 13-19


Галерея (30)

Блоги (15)

смотреть все
написать блог



Из старой куртки своими руками

Из старой куртки своими руками

Из старой куртки своими руками

Из старой куртки своими руками

Из старой куртки своими руками

Из старой куртки своими руками

Из старой куртки своими руками

Из старой куртки своими руками

Из старой куртки своими руками

Из старой куртки своими руками